Непостоянная константа

                    Не хочется верить, но кажется, в этот раз точно конец. Леви стоит рядом с Эрвином, смотрит на заслон из титанов во главе с звероподобным, видит белые лица новобранцев, сбившихся в кучу вместе с лошадьми, и чувствует удушливую беспомощность. От неё не опускаются руки, наоборот, ярость поднимается из глубины, топит всё человеческое. Глупо было считать, что они смогут избежать ловушки. Глупо было полагаться на планы, когда противник внезапно научился думать. Они снова привели людей на бойню, скорее всего на этот раз не выберутся живыми. И это даже к лучшему. Леви бросает быстрый взгляд на стену за спиной. Оттуда в небо поднимаются белые столбы пара. Там только что прогремел взрыв — Колосс трансформировался и уничтожил часть Шиганшины. Там осталась их надежда, там остался Эрен. И Микаса. Или уже нет. Леви медленно отворачивается, глядит на новобранцев. Взрывы и грохот разлетающихся домов заставляют их испуганно вздрагивать, но деревня ещё не до конца разрушена. Их прижимают к стене, чтобы добить, это понял бы и ребёнок. Все смотрят на них с Эрвином, ждут каких-то решений, и Леви рад бы тоже на кого-то смотреть и знать, что другой человек примет решение за тебя. Он душит в себе это желание, но всё же поворачивается к командующему. К другу.       — Ты убьёшь звероподобного, и тогда атака захлебнётся, — твёрдо говорит Эрвин, и от обречённости в его взгляде хочется взвыть.       — Если ты не заметил, — спокойно отвечает Леви, — между деревней и титанами двести метров свободного пространства. К нему не подобраться незамеченным.       — Если только не использовать титанов в качестве опоры, — криво улыбается Эрвин. Отводит взгляд. Секунда, и снова смотрит прямо в глаза. — Мы отвлечём звероподобного, а ты подберёшься к нему.       — Отвлечём? Как отвлечём?! — проносится ропот среди солдат. Леви смотрит, не мигая, ответ ему не нужен. Кажется, пришло время прощаться. Так даже лучше — знать, что этот разговор последний. Можно успеть смириться, напитаться ненавистью.       Разговор, который он будет вспоминать потом, если доживёт. Последний взгляд, и высокая фигура Эрвина остаётся за спиной.       Ветер хлещет по лицу, кожа полыхает, шкаф полнится, уже забитый до отказа. Как долго можно рвать душу, есть ли вообще у неё предел? Первый титан уже маячит впереди, когда слуха достигает предсмертное ржание лошадей и крики. Леви не оборачивается, незачем. Рубит, режет, стремительно стрелой несясь к цели, не замечая, как обжигает, испаряясь, кровь. В бою нет места лишним мыслям: отточенные движения, привычный уху звук рассекаемой плоти. Приятный звук.       Убивать несложно, хоть титанов, хоть людей. Неважно, какой у них рост — Леви давно доказал, что это не помеха. Звероподобный действительно застигнут врасплох, но, когда победа близка, её буквально вырывают из рук, и остаётся только бессильно смотреть, как титан уносит останки человека, сидевшего внутри. Леви бросается было следом, потом замирает. Оглядывается — тихо. Здесь, перед стеной, тихо, а там по-прежнему идёт бой. Значит, кто-то ещё жив, кого-то он может ещё спасти.       Когда Леви пересекает стену, в городе тоже становится тихо. Несколько прыжков вперёд кажутся бесконечными, пока он не замечает людей на крыше. Не замечает Микасу. Дым, забивавший лёгкие, истончается, становится легче дышать. Леви опускается рядом, смотрит на обгорелое тело, которое когда-то было Армином. У них лишь один вариант. У него он только один, и раздумывать нет смысла. Леви достаёт сыворотку, протягивает её Эрену, когда с другой стороны крыши появляется один из новобранцев, Флок, держа в руках еле живого Эрвина.       — Вы должны спасти Армина! Вы обещали! — Эрен срывается на крик, и пальцы сами собой сжимаются вокруг коробочки с сывороткой. Леви переводит взгляд на командующего — разве могут быть сомнения? Да, он слишком часто полагался на удачу, но разве хоть раз она его подводила? Разве даже сейчас тот факт, что он выжил — не удача?..       

***

             На стене гуляет ветер. Рвёт полы зелёного плаща, треплет волосы. Микаса в волнении смотрит на очнувшегося Армина, улыбается ему, находит руку и слабо пожимает.       — Что произошло? — Армин хмурится, садится, потирая висок. — Почему мы здесь?        Эрен тут же оказывается рядом. Его тихий голос уносит ветер, Микаса не прислушивается, ловит обрывки фраз и невольно поворачиваешься к застывшей у самого края фигуре. С того момента, как Армин обратился в титана, а после — в человека, Леви не произнёс ни слова. Хотя нет, слов как раз было много: распоряжения, пока Ханджи наконец получила возможность отдохнуть, отданные ровным, спокойным тоном, так или иначе коснулись всех, кроме неё и Эрвина. Их словно стёрли, размыли в чистом голубом небе над головой.       Ханджи садится на плаще, потирает бинты, скрывающие покалеченный глаз, поднимается с приглушённым ругательством и медленно подходит к Леви. Микаса хотела бы стать мухой. Невидимкой. Бесплотным духом. Только бы услышать, о чём они говорят. Но может только смотреть, как шевелятся его губы. Ханджи выше его на голову, и в какой-то момент закрывает полностью, размахивая руками, что-то доказывая. Микаса напрягает слух, хочет крикнуть всем: заткнитесь! Но даже низкий голос не слышит, только громкий, звонкий тембр Ханджи. Вскоре Леви снова показывается, точнее, его удаляющаяся спина. Следующие несколько минут он стоит в одиночестве в двух десятках метров, и плащ хлопает вышитыми крыльями, то распахивая их, то складывая вместе.       Они поступили правильно, выхода не было. Микаса знает, что и сейчас пошла бы на всё, чтобы спасти Армина. Когда Леви сказал, что вколет сыворотку Эрвину, она поначалу ушам не поверила. Задохнулась от несправедливости: почему?! Неужели он не видел, как необходимо это Армину? Неужели не хотел ему помочь? Микаса действовала, не задумываясь, на голых инстинктах, приставляя клинок к его горлу. Могла убить без раздумий, почти готова была провести меж хрупких хрящей гортани, перерезать артерию и отобрать сыворотку. Микаса помнит безумное желание пустить ему кровь, смотреть, как захлёбывается, давится ею. Тогда она чувствовала себя зверем, готовым биться за свой молодняк до конца. Упивалась этим чувством, пока не оттащили в сторону. А потом… увидела глаза Леви. Разом остывшие, жесткие. Он смотрел на неё так, как смотрят на драгоценность, которая вдруг оказалась стекляшкой.       Сейчас Леви вообще не смотрит в её сторону, и внутри рвётся что-то хрупкое, до конца не оформившееся, важное. Микаса зло выдыхает, отворачивается: он поступил бы так же на её месте. Он почти так поступил.       Ещё несколько часов, пока не село солнце, они собирают тела, складывают их, растерзанные, в ровные ряды, и Леви ходит между ними, подбирая незначительные мелочи, принадлежавшие убитым. Делает пометки в неизвестно откуда взявшемся блокноте — скорее всего, достал из планшета командующего. Перебрасывается короткими фразами с Ханджи, которая упрямо ковыляет за ним. И ни разу не останавливается. Когда темнеет и из леса выезжают обозы, окружённые трепещущим светом факелов, все буквально валятся с ног. Кроме капитана, первым вышедшего навстречу.       Не чувствуя собственного тела, Микаса забирается в повозку, помогает залезть Саше, сдвигается, чтобы устроился Жан. Смотрит вперёд. В следующей повозке никто не сидит, она принадлежит командующему Эрвину. Леви едет верхом, сопровождая его в последний путь, бросая тяжелые взгляды на перемотанное тело. И снова отворачивается к дороге. Микаса начинает задрёмывать и, видимо, засыпает, когда слышит колокол, возвещающий о возвращении Разведкорпуса. Сжимается внутри, заставляя себя выпрямить спину. На рассвете город покинуло сто пятьдесят человек. Спустя сутки возвращается только девять.       Микаса слышит горестные стоны — несмотря на ранний час, кажется, весь город вышел на улицу. Вскоре они сменятся криками ликования: всё же они победили. Но сейчас дорога удлинилась, стала бесконечной, и каждый взгляд выжигает клеймо — почему ты осталась жива? Саша наощупь находит её ладонь, сжимает. В её глазах дрожат слёзы, губы кривятся, но она держится, глядя прямо перед собой. Кто-то назвал бы это удачей, Микаса подозревает — так и есть. Единственный, кто выжил не вопреки, а благодаря, едет сейчас впереди отряда, равнодушно взирая на толпу. Пряча эмоции под фарфоровой маской ледяного спокойствия. Леви не зря называют лучшим в мире воином. Скольких титанов он убил сегодня в одиночку? И сколько людей спас, остановив звероподобного? Гордость против воли горит внутри, когда Микаса смотрит в его сторону.       За городом вновь ускоряются, спеша как можно скорее оказаться в замке. Когда повозки въезжают во двор, Саша тихо стонет от облегчения. Бормочет что-то о горячем душе, тёплой постели и большом куске мяса под подушкой. Микаса впервые полностью с ней согласна, только без мяса. Хочется упасть и спать несколько суток без перерыва. Забыть обо всём, что случилось, проснуться в новой жизни, в новом мире.       — Рядовые Аккерман и Йегер, следуйте за мной.       Из темноты выступают двое солдат, едва Микаса и Эрен ступают на землю.       — По приказу капитана Леви вы арестованы за нападение на офицера.       — Что?! — кричит Эрен. Армин тут же оказывается рядом, за его спиной встают Жан, Саша и Конни.       — Не спорьте, — тихо говорит подошедшая к ним Ханджи. — Это дисциплинарная мера, ничего страшного. — И шепчет так, чтобы слышали только двое арестантов: — Он не мог по-другому, никто не имеет права нарушать Устав.       Эрен скрипит зубами, пересекается взглядом с Микасой и вздыхает. Конечно, можно превратиться в титана, разрушить карцер, а вместе с ним и часть замка, сбежать… Но зачем? Микаса фыркает, гордо вздёргивает подбородок и в упор смотрит во тьму, наползающую за кругами света от факелов. Пусть видит, что для неё это наказание — ничто. И примет она его с высоко поднятой головой.       Только Леви не видит. Он скрывается в замке, распорядившись о том, чтобы подготовили тело командующего к похоронам. Уходит в его кабинет, где лежат карты, по которым ещё тридцать часов назад Эрвин водил кончиками пальцев, в последний раз проговаривая тактику наступления. Плащ смердит от давно испарившейся титаньей крови, давит на плечи. Леви резким движением расстёгивает его, отшвыривает в угол, не глядя. Короткий китель отправляется туда же. Разорванная в нескольких местах рубашка прилипла к спине, пропиталась потом, но Леви вдруг застывает.       Зажигает лампу, подходит к столу, тяжело опирается о него и склоняется над бумагами. Перед глазами вместо привычных схематичных изображений стоят люди. Лица, лица, лица. Запах гари всё ещё разъедает носоглотку, на губах оседает пыль, а в ушах стоит непрерывный гул. На этот раз потери действительно были не напрасны. Всех погибших наградят посмертно за спасение человечества. А Эрвин… Звучащий в голове голос дрожит, Леви скрипит зубами, медленно выпрямляясь и отдавая воинское приветствие, приложив кулаки к груди и спине. Как бы ни было горько это осознавать, Эрвин свой выбор сделал. А он, Леви, сделал свой. И ничего уже не изменить.       Они не зря так верили в Эрена, хотя один он бы точно не справился. И Леви мог до хрипоты отстаивать убеждение, что надо спасти командующего, и всё же, если бы не Армин, они не смогли бы победить. Леви знал это с самого начала, но отчего-то допустил личное в холодный рассудок. Едва не совершил ошибку. Микаса её не совершила.       Микаса. Нет, он не может на неё злиться, хотя её выбор тоже был продиктован голыми эмоциями, не фактами. И оказался верным. Леви сам рискнул бы всем ради друзей, он и так почти рискнул. Жизнью. Только одно не даёт покоя — она действительно готова была его убить. Наверное, он бы тоже смог, возникни в этом необходимость… Шею ещё холодит лезвие её клинка, и Леви, не думая, тянет узел платка, распускает его и бросает на пол. Они все здесь солдаты, нахуй сантименты!       Он сидит за столом до рассвета. Кровавыми чернилами вносит поправки, щурится под тусклым светом масляной лампы, восстанавливает по памяти положение каждого солдата. Когда в искусственном свете отпадает необходимость, придвигает к себе стопку чистых листов и начинает писать подробный отчёт, стараясь не упустить ни одной детали. Покончив с ним, берёт очередной лист и пишет задним числом приказ о заключении рядовых Йегера и Аккерман под стражу. Десять суток слишком мало за покушение на жизнь офицера, поэтому он исправляет громкое «покушение» на более расплывчатое «неповиновение приказу». Ставит летящую, размашистую подпись и глубоко вздыхает.       В глаза будто песка насыпало. Леви трёт висок, пытаясь избавиться от тонкой иглы, впивающейся прямо в мозг. Вытягивает перед собой руки, внимательно смотрит на пальцы. Странно, казалось, они дрожат, но нет — зависли в воздухе неподвижно. Медленно, с силой сжимает их, так, что белеют костяшки. Не разжимая, опускает на стол. Воздух застыл посреди гортани, приходится выталкивать короткими, судорожными выдохами.       — Леви, наконец я тебя нашла! — в кабинет врывается Ханджи, принеся с собой запах лекарств, стерильных бинтов и чистоты. — Фух! Обыскалась! А ты, оказывается, тут прячешься.       — Не прячусь. Работаю. — Леви расслабляет ладони, берёт аккуратную стопку листов и кладёт перед собой. — Отчёт об экспедиции. Надо отправить во дворец.       — Ты что, всю ночь работал, идиот помешанный? — Ханджи весело фыркает, подходит ближе и осекается, давясь словами, глядя на непривычно растрёпанного Леви. Спрашивает серьёзно: — Спать так и не ложился?       — Некогда было. — Леви ведёт плечом, откидывается на спинку стула и едва не воет от облегчения, с которым заныли мышцы спины.       — Мог бы подождать до утра, — ворчит Ханджи. — Отчёт никуда бы не убежал.       — Ты ранена, тебе нужен покой. А мне всё равно нечем было заняться. — Думается — если захочет сейчас встать, ноги подведут и подломятся. Сколько суток он уже не спал? А ел когда в последний раз? Пил?       — Мне тоже его не хватает. — Ханджи поворачивается к окну, затихает.       — Командующий назначил преемником тебя. Готова принимать управление? — Леви смотрит снизу-вверх, исподлобья.       — Куда я денусь, — горько хмыкает Ханджи. Косится на него. — Что, завидуешь, коротышка?       — Было бы чему завидовать, ебанутая, — бормочет он с едва заметным смешком.       — Эй, полегче! Я теперь старший по званию!       — Я постараюсь это запомнить.       Они обмениваются взглядами, говорящими: Поздравляю — Не за что. Одновременно отводят глаза, беззвучно вздыхают.       — Ладно, — с прежним напускным весельем говорит Ханджи, — я и не надеялась, что скажу тебе это хоть когда-нибудь, но, Леви, иди помойся, от тебя смердит. Чёрт, чтобы ещё хоть раз увидеть вот это выражение лица я готова снова пережить вчерашний день!       Стальная радужка сереет, обещая все мыслимые и немыслимые пытки. Леви медленно поднимается, незаметно опираясь о стол, на пробу сгибает колено, второе, и хрустит шеей.       — Кстати, — небрежно замечает Ханджи, когда он наклоняется подобрать одежду, чтобы отдать прачкам, — если тебе интересно, то Эрена и Микасу…       — Не интересно, — перебивает Леви. — Когда ты собираешься принимать присягу?       — Завтра. — Ханджи мнётся. — Сегодня похороны.       — Во сколько?       — Через два часа. Я в общем потому тебя и искала, чтобы сказать.       — Хорошо.       Леви выходит, тихо прикрывает за собой дверь. Ханджи с минуту смотрит на неё, потом подходит к столу и вглядывается в испещрённую новыми пометками карту. Пробегает по ней раз, другой глазами и тихо шмыгает носом.                     — Нас что, даже попрощаться с командующим Эрвином не пустят? — возмущается Эрен, когда им приносят завтрак. Микаса безучастно смотрит на поднос и отворачивается.       — Приказ капитана Леви.       — Он теперь стал командующим, да? Кто бы сомневался, — ехидно бросает Эрен, придвигая к себе еду. — Ты слышала, Микаса? Времени зря не терял.       — Командование приняла Ханджи Зоэ.       — Ханджи? Тогда позови её. Микаса, она не будет держать нас тут!       — Она согласна с приказом капитана и не стала его отменять. — Солдат с жалостью смотрит на заключённых в соседние камеры друзей. Оглядывается, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, и подходит к решётке. — А правда, что вы победили Колосса и Бронированного титана? Говорят, половина Шиганшины лежит в руинах.       — Неправда, — резко перебивает Микаса. — Не половина, а только треть.       — Круто. — Парень из новеньких, ненамного моложе Микасы и Эрена. И его глаза горят тем же огнём, что и у них когда-то.       Заметив это, Микаса ложится на узкую койку и отворачивается к стене, подтянув колени к груди. Эрен ввязывается в разговор, ему скучно. А ей… пусто. Горько. Мерзко. Будто вывернули наизнанку, а назад завернуть забыли. Она как-то спросила Леви: как можно постоянно терять друзей и не сойти при этом с ума. Он ответил коротко: просто не заводи друзей. И всё равно нарушал это правило. Микаса помнила, как он общался со своим отрядом — как старший брат с младшими братьями и сестрой. С добродушной насмешкой, прячущейся за внешним равнодушием. Помнила, как обращался с ними, вчерашними новобранцами, когда возглавил. Как заботился. Она будто нож ему в спину воткнула. Своему капитану. Нарушила одно из главных правил Разведкорпуса — беспрекословно во всём подчиняться старшему по званию. Леви выбрал Армина не ради неё, а потому что так было правильно. Выбрал бы сам без их с Эреном вмешательства. А она его предала. Предала доверие, дала понять, что его слово для неё ничего не значит. Его последний взгляд выжгло на внутренней стороне век, и стоит закрыть глаза, Микаса видит его снова и снова. Как непрекращающийся кошмар. Им надо объясниться. Ей надо объяснить, оправдаться, но в то же время Микаса прекрасно понимает — ему не нужны оправдания.       Кусок не лезет в горло. Микаса почти не разговаривает, бледной тенью сидит в углу камеры, равнодушно наблюдает, как сменяются подносы, однообразно отвечает Эрену и не разговаривает с друзьями, которые на тихую спускаются их навестить и приносят новости. Похороны командующего, речь Ханджи, вступившей в должность, подготовка к новому набору — всё это проходит мимо, скользит, не задевая. Микаса оцепенела, а когда проваливается в сон, просыпается от кошмаров. У них один цвет: красный, и пахнут они одинаково — кровью. Все вокруг умирают. Армин. Эрен. Саша. Жан. Конни. Ханджи. Леви. И мир погружается во тьму. Просыпаясь в пропитанной потом майке, Микаса тяжело дышит, ищет огонёк в коридоре, прислушивается к бормотанию Эрена.       Когда грохочет засов соседней камеры, она не сразу понимает, что происходит. Щурится, разглядывая фигуры в дрожащем полумраке, резко выпрямляется, заметив среди них Леви. Взгляд жадно скользит по нему, привычно собранному, идеальному, холодному. Он даже не поворачивается в её сторону, проходит мимо, когда Саша возится с замком на её решётке.       — Но десять суток ещё не прошло, — удивляется Эрен.       — Приказ королевы. Мы едем во дворец, — доносится удаляющийся голос Леви. — Приведите себя в порядок, герои.       Пошатываясь, Микаса выходит из камеры и едва удерживается на ногах. Слышит чей-то приглушённый крик, падает в подставленные руки. Кажется, это Конни. Или Армин, неважно. Кроме друзей рядом никого нет. Леви уже ушёл.       Саша щебечет без остановки, помогая помыться, причесаться и переодеться. Представляет, как будут гордиться родители, когда узнают о том, что её наградила сама королева. И не затыкается всю дорогу до дворца, которую они проделывают в богатой, удобной карете, присланной Хисторией. Микаса держится из последних сил, но несколько дней без еды дают о себе знать, когда показывается королевский дворец, и на первый приём к королеве герои Шиганшины отправляются без неё. Вечером заглядывает Саша — теперь им положены отдельные комнаты, — рассказывает, что из-за её болезни церемонию награждения было решено отложить. Микаса вздыхает — и здесь выделилась. Но подводить друзей не хочется, пусть и приходится запихивать в себя еду через силу. Пережить несколько дней, вернуться в замок и попытаться жить так, будто ничего не произошло. Своё наказание они уже отбыли, возвращаться к нему никто не станет. И вспоминать прошлое — тоже. Даже если очень хочется.                     Леви неспешно прогуливается по королевскому парку, заложив руки за спину. Редкий шанс, когда не надо никуда торопиться, можно просто стоять, задрав голову в небо, смотреть на редкие облака, слушать птиц, чувствовать себя живым. Чувствовать себя частичкой, приложившей руку к миру. Крохотной, одинокой частичкой. Редкое мгновение, которое он может себе позволить, пока никто не видит.       — Эй, Леви! — Ханджи неведомо понятие уединения или личного пространства. Леви раздражённо вздыхает, закатывает глаза и оборачивается. — Любуешься местными красотами, да? У тебя всё в порядке?       — Было. Пока ты не пришла.       — Когда-нибудь ты научишься обращаться с женщинами.       — Когда-нибудь, когда ты станешь женщиной.       — Слышали бы сейчас тебя те, кто считает тебя обходительным.       — Не встречал таких.       — Правильно, потому что их не существует! — Ханджи хохочет, довольная своей шуткой, толкает Леви в плечо и тут же отпрыгивает, подняв руки вверх. — Ладно, переборщила, признаю.       — Ты чего-то хотела? — устало интересуется Леви, не пытаясь скрыть, что её присутствие утомляет.       — Хотела, — кивает Ханджи, широко улыбаясь. — Слушай, ты бы навестил Аккерман, а? Девчонка там на стенку лезет, переживая, что обидела.       — Значит, она ещё тупее, чем я подозревал. Это всё?       — Ты так и будешь вести себя, как мудак?       — Почему как?       Ханджи в один широкий шаг сокращает расстояние между ними, подцепляет Леви за воротник и нависает сверху, меча молнии единственным глазом. Леви не шевелится, смотрит спокойно.       — Послушай меня внимательно, — шипит она дрожащим от злости голосом, — плевать я хотела на все твои угрозы, можешь на куски порезать, но ты, мать твою, прямо сейчас пойдёшь и поговоришь с ней, понял?!       — Это приказ? — холодно интересуется Леви.       — Да! — рявкает Ханджи, резко его отпуская и быстро отступая на безопасное расстояние.       — Есть! — Леви стучит кулаком в грудь, ловит в сжатые пальцы невольную дрожь в сердце. — Я могу идти?       — Проваливай!       Леви мрачно сверкает глазами, разворачивается и шагает ко дворцу. Сапоги по щиколотку утопают в мелком гравии, которым усыпаны дорожки. Ледяная ярость обжигает, пульсирует в венах, ища выход. Микаса даже Ханджи смогла подговорить, мелкая сучка. Нет бы сидеть в своём темном углу и не отсвечивать до следующей экспедиции за стены. А лучше вообще уволиться нахуй.       Люди, попадающиеся на глаза, шарахаются в стороны, когда он идёт мимо. Леви не надо спрашивать дорогу — он прекрасно знает, куда поместили Микасу. Без стука распахивает дверь, замирает на пороге. Саша испуганно пищит, подскакивает с кровати, на которой сидела, и пытается просочиться мимо. Не глядя на неё, он сдвигается в сторону, пропускает и с грохотом захлопывает дверь. Микаса резко выпрямляется, глаза как два блюдца, огромные, недоверчиво-напуганные. Что ей сказать? Что не злится? Злится, ещё как, только понятия не имеет, на что. И это злит ещё больше. Леви прислоняется к стене, сгибает ногу в колене, скрещивает руки на груди и смотрит, не отрываясь. По тонким ключицам, рвущимся сквозь белую кожу, к запястьям, ставшим такими хрупкими, что едва ли удержат клинки. К острым коленям, натянувшим ткань широких брюк. Когда она успела так похудеть, что скулы стали просто невероятными, коснёшься — порежешься?       — Ты хотела меня убить, — ровно говорит Леви, и Микаса вздрагивает, но тут же вскидывает подбородок.       — Да, хотела.       — Зря не убила.       — Может быть и зря. — Он видит, как увлажняются её глаза, и раздражённо выдыхает.       — Ты поступил бы так же. — Это интимное «ты» цепляет натянутые нервы, заставляя их звенеть от напряжения.       — Нет. — Леви смотрит, не мигая. — Я бы не остановился в последний момент.       — Я знаю. — Микаса моргает, роняя слезу. Моментально вытирает её, кривит губы, злясь на собственную слабость. Голос всё же предаёт, когда она шепчет: — Прости.       — Не надо, — устало вздыхает Леви и трёт переносицу. Микаса вдруг срывается с места, мгновение — рядом, глаза сумасшедшие, захлебнуться в них, или взлететь прямо в грозовое небо, и пусть молнией зашибет насмерть. Вцепляется в его предплечья, сжимает с силой, шепчет лихорадочно:       — Прости. Прости за то, что поступила бы также, если бы пришлось снова выбирать.       — Я знаю, — Леви снова вздыхает, легко выворачивается из её захвата, обречённо бормочет: — Почему на меня только ебанутые вешаются? — и прижимает к себе.       Микаса приглушённо всхлипывает в его губы, обвивает шею, дрожит так сильно, что эта дрожь передаётся ему. Леви беспрерывно водит по спине, целует коротко, глубоко, влажно, не замечая, как начинает задыхаться. Сердце становится таким огромным, что с трудом умещается в грудной клетке. Одно неверное движение, и оно разлетится на множество осколков. Плевать. Ему сейчас плевать на то, какую власть только что ей дал. Плевать, что потом будет жалеть, обязательно будет. Сейчас она с ним, в его руках, горячая, доверчивая, открытая. И Леви позволяет всё, что она пожелает. Раздеть, опрокинуть на кровать, целовать непрерывно. Сам жадно тянется, прикусывает каждый обнажившийся участок кожи, смотрит, не сводя глаз, когда входит, медленно, плавно, как в первый раз. Действительно в первый раз.       Стон горловой, долгий, сдвоенный, взлетает к потолку, когда Леви начинает двигаться. Микаса выгибает спину, двигается навстречу, шепчет между тихими, на пределе, всхлипами:       — Леви, я тебя…       Он глушит слова поцелуем — это точно лишнее. И пока не прозвучит, не станет правдой. А если это неправда, то удача никогда от них не отвернётся, потому что она отбирает только любимых. А Микаса — его константа, которая пока остаётся постоянной.