Непостоянная константа

                    Война вспыхивает с новой силой, стремительная, не даёт перевести дух. Микаса почти не видит Леви, а когда видит, не до разговоров по душам. Вместе они действуют чётко, слажено, как и положено членам одной команды. Не ищут друг друга глазами в горячке боя.       Очередное нападение на Эрена, ранение командующего Эрвина, волнения в столице и, наконец, правда о королевской семье — мозг работает на пределе, в редкие минуты отдыха Микаса либо устаёт настолько, что не может закрыть глаза, либо спит, вздрагивая во сне. Эпицентр взрыва — вот где они сейчас находятся, тут только надеяться, что не придавит обломками.       Леви давно ждал чего-то подобного. Несложно сложить два и два и понять, что власть висит на волоске, который готов оборваться от малейшего движения. Он даже не удивляется, когда оказывается, что Криста, один из новобранцев, — на самом деле королева Хистория. Не удивляется и тому, как передавалась власть в семье Райсов. Мудаки все до одного, кто бы сомневался. И только слова Кенни выбивают почву из-под ног. Жизнь в Подземном городе давно растворилась в тенях, но робкая надежда мальчишки на то, что за ним пришёл отец, а после — её смерть и понимание, что его снова бросили, питали злость, наполняли силой. Сейчас ему не хуево даже — пусто. Кенни Аккерман лежит под свежим холмом на опушке леса. А Леви Аккерман ничуть не лучше живого трупа. Казалось бы, и скорбеть не о чем, а грудную клетку изнутри так подпирает, что дышать тяжело.       Ключ от шкафа, в котором хранятся эмоции, Леви достаёт редко. Не заглядывает внутрь, просто швыряет новый обрывок души и с грохотом запирает дверь. Совсем недавно он забросил туда новость о том, что, возможно, все титаны — обычные люди. Следом: очередные сомнения в том, что поступает правильно. Слишком часто в последнее время используется этот шкаф, на нём даже пыль не успевает собраться.       Коронация королевы Хистории проходит ярко, пышно. Леви смотрит на толпу и думает: всё не напрасно. Каждая смерть во благо продолжения жизни. А он — один из винтиков в отлаженном механизме защиты, хорошо смазанный, крепкий. Прослужит долго. Сыворотка, которую отдал Эрвин, лишнее тому подтверждение. Леви знает, что ему верят, но полагаться на чужую веру — гиблое дело. Достаточно верить самому себе. И всё же, когда Хистория в окружении прежнего отряда решается ударить его в коридоре, ему вдруг становится легко. Так легко, что даже искренняя улыбка кривит губы. Он поднимает глаза и встречается мимолётно взглядом с Микасой. В последние несколько дней они почти не расставались, но это время смылось в бессоннице, постоянном напряжении и упрямом желании победить.       Леви проходит мимо, оставляет её позади и даже не удивляется, когда она не приходит к нему ночью.       Впервые за всё время, как они покинули замок, у Леви своя отдельная комната, и впервые он чувствует собственное одиночество. Пробует его на вкус, всматриваясь в темноту за окном, прислушиваясь к крикам празднующих. Он не может вспомнить, почему не остался там, почему не сидит сейчас в кругу друзей, для чего вообще ушёл раньше всех. Поворачивается на спину, смотрит в слишком высокий потолок, лепнина которого теряется в тени. От простыней слабо пахнет лавандой, и ванна была приятным завершением вечера. Но всё равно в груди свербит что-то, то спускаясь к желудку, то поднимаясь в горло. Леви раздражённо выдыхает, садится и ерошит волосы. Надо было прихватить с собой хотя бы бутылку вина. Никому не нужная гордость. Можно крикнуть слугу, дворец кишит ими, и Леви решается. Зажигает лампу, находит приготовленный халат — одежду забрали прачки, к утру вернут. Подходит к двери, распахивает её и утыкается взглядом прямо в серые, подёрнутые дымкой глаза. Одежда в беспорядке, глаза горят, на груди расплылось тёмное пятно.       Микаса глупо улыбается, качает бутылкой в воздухе, тянет с несвойственной приветливостью:       — Капитан Леви-и! Как дела?       — Ты напилась, — констатирует он очевидное. Пусть сердце вдруг разрослось, подпёрло лёгкие, он должен злиться. Должен же? Но вместо того, чтобы отчитать и отправить спать, он хватает её запястье и втаскивает внутрь, пока никто не увидел. Тяжело вздыхает, когда ноги Микасы сплетаются между собой, тащит её к креслу, усаживает, а сам скрывается в ванной. Когда возвращается — Микаса сидит на месте, улыбается жуткой, приклеенной улыбкой. Скрестив руки на груди, Леви смотри на неё, давясь заготовленной нотацией.       — Что будет дальше, капитан? — тихо спрашивает Микаса. Поднимает на него потерянный взгляд. Леви хмурится, пытаясь понять, о чём речь, когда она добавляет: — С нашим миром. Что с ним будет дальше?       Леви облегчённо выдыхает — на другой вопрос он не смог бы найти ответ. Пожимает плечами, спокойно отвечает:       — Дальше будет жизнь.       Он осторожно забирает у неё бутылку, ставит на стол и смотрит на опущенные плечи. Острые позвонки проступают под кожей чуть ниже волос. Хочется коснуться их, погладить, зарыться ладонью в мягкие пряди на затылке. Леви гасит это желание, возвращаясь к Микасе, прислушивается к чему-то и решительно поднимает её, держа за плечи.       — Мы заделаем пролом в стене Мария, а потом перебьём всех титанов внутри, да? А что потом?       — Какая разница? — бросает Леви, подталкивая её к двери в ванную. Микаса покорно перебирает ногами, но на пороге ведёт плечами, сбрасывая его руки. Поворачивается к нему, смотрит в упор.       — Что значит: какая разница? Вам действительно всё равно?       Вопрос в её взгляде именно тот, которого он боялся с самого начала. Ненужный. С ответом, который им обоим необходимо узнать. С ответом, которого оба не знают. Леви неслышно вздыхает, подводит к ванной. Большая, округлая, она стоит прямо в центре, уже наполнилась тёплой водой и прячется за шапкой пены — в королевском дворце знают толк в удовольствии.       — Вы заканчиваете так любой неудобный разговор, капитан? — бормочет Микаса, когда он начинает её раздевать.       — Любой, когда мне надо, чтобы собеседник смог связно говорить. Или ты предпочитаешь другие методы, чтобы быстро протрезветь? — его глаза опасно сверкают, хотя она точно знает, что угроза — пустая. К тому же Микаса слишком соскучилась по его прикосновениям, пусть даже сейчас в них нет ничего интимного. Когда она остаётся полностью обнажённой, Леви брезгливо оттаскивает одежду в угол — с утра свежая, сейчас она провоняла потом и вином. Микаса уже забралась в воду, сидит, прикрыв глаза. Он садится на корточки за спиной, кладёт руку на бортик.       Розовая кожа, тонкие ключицы, шея, словно специально изогнутая, притягательная. По нёбу прокатывается воспоминание о медовой акации, во рту пересыхает.       — Вы так и не ответили, — напоминает Микаса, не открывая глаз.       — Не помню, какой был вопрос, — ровно отвечает Леви.       — Что будет дальше?       — На этот я уже ответил.       — Нет. — Микаса проводит по шее, оставляя хлопья белой пены, спускается вниз, и Леви невольно сглатывает, когда рука скрывается под водой. — Знаете, — продолжает она задумчиво, вновь возвращая руку на бортик, — я думаю, вы просто понятия не имеете, что сказать. И это вас бесит. А ещё бесит то, что я сейчас сижу здесь, а вы не хотите меня прогонять. Или не можете. — Микаса смотрит через плечо, слишком ясным, серьёзным взглядом. — Потому что боитесь. Потому что…       Ладонь Леви ложится на её затылок, и голова Микасы резко скрывается под водой. Пальцы цепляются в бортики, нога взлетает, брызги и пена летят в стороны. Леви, успевший подкатать рукав халата по локоть, отпускает её и ждёт, когда вынырнет. Микаса показывается моментально. Отплёвывается, зло сверкает глазами.       — Конечно, чего ещё можно было от вас ожидать?! От каждого неудобного вопроса вы бежите!       Бульк! Она снова ныряет, но на этот раз он не спешит отпускать. Дожидается, пока пальцы не начинают скрести запястья, и даже после держит ещё несколько секунд.       — Наговорилась? — холодно уточняет он, поднимается и поправляет рукав. С сожалением отмечает, что тот всё-таки намок. Микаса угрюмо смотрит на него, тяжело дыша. Волосы облепили лицо, чёлка наполовину скрывает глаза. — Когда придёшь в себя, выходи.       Леви подбирает одежду и выходит. Выбрасывает её за дверь своей комнаты, знает — подберут, постирают и вернут. К утру.       Зачем надо усложнять? Может, потому что они и так уже всё усложнили, дальше некуда? Эрвин был прав — с этим надо было заканчивать раньше. Раньше их разговора, раньше, чем правда начала всплывать. Раньше, чем он позволил ей подобраться слишком близко. Леви открывает вино, достаёт два бокала, но, помедлив, наполняет только один. Осушает залпом. Полусладкое, красное, густое, то, что надо. Поворачивается на звук шагов и не успевает увернуться от хлёсткой пощечины. А может, просто не хочет. И всё же перехватывает вновь занесённую руку, удерживает вторую и с лёгкостью избегает удара по голени.       — Ненавижу! — Микаса бьётся в его руках, пытаясь сделать подсечку. — Устала! Отпустите меня, наконец! Просто отпустите уже!       Леви моментально разжимает руки, отталкивает её от себя и на всякий случай отступает за кресло. Щека горит — рука у Микасы тяжёлая.       — Я тебя не держу.       — Вы знаете, что я имею в виду! — рычит Микаса, рывком головы сбрасывая чёлку с глаз. — Не держите, но и не даёте уйти! Вам просто удобно!       — А тебе разве нет? — Леви склоняет голову набок, рука рассеянно поглаживает обивку, но Микаса знает — его расслабленность напускная. Захочет — и кресло полетит прямо в неё. Захочет, выставит за дверь как есть — голую, мокрую. Она упирается подбородком в грудь, дышит загнанным зверем, лихорадочно сжимает и разжимает кулаки. Можно разнести комнату в щепки, только что это изменит?       — Не знаю, — наконец отвечает Микаса глухо, поднимает глаза. Даже в глупом пушистом халате он выглядит невыносимо далёким. Между бровей чуть заметная складка, нечитаемая ртуть в радужке, за которой прячутся все эмоции.       Повисает горькая, тяжелая пауза, переполненная криками умирающих надежд. Микаса обнимает себя за плечи, медленно подходит к креслу, опирается о него коленом и дыханием сжигает кожу на его челюсти, он чувствует запах пепла.       — Отпустите меня, — просит еле слышно.       Леви молча тянется к её щеке, поглаживает костяшками пальцев, следя за своим движением. Обводит контур губ, ведёт по носу вверх, касается брови, виска, пропускает влажные волосы сквозь пальцы. Смотрит прямо в глаза, и его ответ она скорее чувствует, чем слышит перед поцелуем:       — Не могу…                     Она сидит на коленях, спиной к нему, на скомканной простыне пляшут тени в такт медленному раскачиванию. Его ладони блуждают по её груди, обводят выступающие рёбра, пока губы исследуют шею, покусывают линию челюсти. Микаса поворачивает голову, пытается поймать, втянуть в поцелуй, и тихо стонет, когда он делает резкий выпад, удерживая за бёдра. Пустота в голове, в сердце, во всём мире пусто. Остались только пышущие жаром тела, стоны и выдохи. Микаса нетерпеливо елозит на нём, подгоняя, чужим, надломленным голосом шепчет:       — Леви…       Два слога, от которых нейронная сеть вспыхивает, отзывается пульсацией по всему телу. Леви резко выпрямляет колени, и Микаса падает перед ним, утыкаясь лицом в подушку. Мышцы спины выделяются чётким рисунком, Леви ведёт по ним, светлые полосы остаются на коже. По позвоночнику вверх, к густым коротким волосам, которые не намотать на кулак, но можно потянуть, заставить поднять голову, чтобы слышать. Слышать, как она непрерывно шепчет его имя, задыхаясь, стиснув углы подушки. Одной рукой он держит её бедро, сжимает с силой, не думая, что на завтра бледная кожа расцветёт тёмными пятнами. Берёт жёстко, не останавливаясь, сам начинает задыхаться. Пальцы на затылке слабеют, разжимаются, падают на шею, не позволяют снова уткнуться в подушку. Ему надо слышать каждый звук, каждый стон, словно без них всё потеряет смысл. Леви дышит так часто, что темнеет в глазах. В глотке толпится множество фраз, привычных, пошлых, горячих. Он давится ими — не для неё предназначены. Ловит меняющуюся тональность стонов, стискивает зубы, запрокидывая голову, прижимается со всей доступной силой, так глубоко, словно кожа срослась, переплелись мышцы. На самой периферии слышит тихие всхлипы. Наверное, надо узнать их причину, но Леви не может найти в себе сил, чтобы пошевелиться, разъединиться и снова стать половиной, не целым. Поэтому продолжает держать узкие бёдра, неосознанно впиваясь в них сильнее. И лишь спустя полминуты приходит в себя.       Леви ложится рядом, поворачивает Микасу на бок, приподнимает подбородок. Глаза кажутся слишком большими, влажными, горят так, что сжигают напрочь мышцу, качающую кровь. Леви теряется в словах, и это дико бесит. Он ненавидит женские слёзы.       — Тебе было больно? — наконец спрашивает Леви, а рука сама тянется к щеке, мягко поглаживает. Микаса поджимает губы и качает головой, прикрывает глаза, трётся о ладонь. И вдруг поворачивается и целует в самый центр. Хочется одёрнуть, но вместо этого он поглаживает затылок, горячо дышит в приоткрытый рот и первым закрывает глаза.       Масло в светильнике давно прогорело, голоса на улице стихли, а небо прячется за крышами соседних зданий. Микаса выпутывает ноги из сбившейся простыни и садится. В темноте пытается отыскать одежду, кусает губу, раздражённо хмурясь. Голова вновь ясная, мысли чёткие, злость ощутимая. На себя, на свою несдержанность. Она гонит прочь, чтобы там, в тишине и одиночестве, сожрать и выплюнуть склизким комком под ноги. Микаса судорожно, чуть слышно выдыхает, но не успевает встать — сильная рука перехватывает живот, тянет обратно. Леви молча укладывает её перед собой, елозит за спиной, устраиваясь удобней, укрывает обоих и бурчит приглушённо:       — Спи. Твою одежду вернут только утром.       Если бы Микаса хотела возмутиться, всё равно не смогла бы — все возражения гаснут, когда он обнимает её и утыкается носом в затылок.                     — Микаса, ты где была? — шипит Саша, когда она с непринуждённым видом входит в столовую. Несколько пар глаз тут же оборачиваются, смотрят кто с насмешкой, кто с пониманием, кто с беспокойством. Даже Эрен хмурится, хотя ничего не говорит, когда она садится между ним и Армином.       — Ты не видела капитана Леви? — небрежно интересуется Жан, и Саша тут же толкает его в бок и делает большие глаза.       — Почему я должна была его видеть? — спокойно интересуется Микаса. Когда принесли одежду, Леви закрылся в ванной, и она не стала дожидаться возвращения, постыдно сбежав. Неловкие утренние разговоры не самое лучшее начало дня.       — Потому что вы единственные опоздали на торжественную речь командующего Эрвина, — угрюмо бросает Эрен. Микаса удивлённо смотрит на него, удивляется себе — впервые не хочется оправдываться, хотя впервые есть за что. Или же нет?       — А ещё никто не знает, где ты ночевала, — вставляет Саша с набитым ртом. Микаса холодно смотрит на неё: понятно, откуда пополз слух. После того, как Кристу короновали, а Имир погибла, девушек в их отряде не осталось. Есть ещё офицер Ханджи, но кому какое дело до того, где она пропадает? Саше и Микасе отвели одну комнату на двоих, но кто знал, что она не успеет вернуться до утра?       — В конюшне. — Микаса тянется за пышной булочкой, тут же добавляет ещё одну, щедрой горкой накладывает кашу и поливает вареньем. От разнообразия рябит в глазах, кажется, что она в жизни не видела столько еды сразу.       — А вот и твой жеребец, — ехидно тянет Жан, многозначительно поигрывая бровями. Микаса знает, что если посмотрит, выдаст себя с головой. Поэтому поднимает глаза ровно через шесть секунд, когда Леви успевает пройти половину зала и остановиться у стола, за которым сидят Ханджи и Эрвин. Идеально сидящая форма, ровная спина, от белизны шейного платка больно глазам. Микаса отводит взгляд и тут же встречается глазами с Эреном. Выражение его лица нечитаемое, но она успевает заметить удивление и… облегчение?        В большом зале собрались все военные, участвовавшие в последних событиях, только разведчики сидят особняком. Над столами витает звон приборов о стекло, гул разговоров и тихий смех. После вчерашнего праздника все расслаблены, кто-то мучается похмельем. Леви неторопливо накладывает еду, изящно взмахивает кистью, собираясь отрезать кусочек омлета, когда Ханджи шепчет прямо на ухо:       — Как спалось, капитан?       — Явно лучше, чем тебе, — парирует Леви, косясь на лопнувшие капилляры и заметно морщась от перегара, бьющего в лицо.       — Наверное, это потому что некому было рассказать мне сказку на ночь, — хмыкает Ханджи. — А что, — она сверкает глазами, — может, мне тоже завести себе какого-нибудь новобранца? Будем вместе изучать титанов, откроем миру новый вид, станем…       — Два ебанутых создания в одном месте — это перебор, — перебивает Леви, продолжая нарезать омлет. — Как представлю, что где-то бродит ещё один Зоэ…       — Ха! — Ханджи торжествующе хлопает его по плечу. — Вот причина, по которой ты её выбрал! — Она склоняется к уху и, поигрывая бровями, говорит: — Нравится представлять, что трахаешь сестру, да?       Неуловимое движение, и нож, который Леви держал в руке, упирается в яремную вену. Не меняясь в лице, Леви поворачивается и цедит:       — Ещё одно слово, и я подвешу тебя за большой палец правой ноги над отхожей ямой. И буду макать туда через каждые десять секунд.       — Да ладно тебе. — Ханджи берёт лезвие за кончик двумя пальцами и аккуратно сдвигает в сторону. — Я просто пошутила.       — Я тоже.       Эрвин молчит. Никак не вмешивается, только между бровей залегает глубокая складка, а беспокойство за душевное равновесие одного капитана холодит позвонки.                     Воздух чистый, свежий, небо ясное, и поредевший Разведкорпус возвращается в замок в приподнятом настроении. Саша, плюнув на попытки что-то узнать, пристально рассматривает капитана, который едет впереди. Микаса про себя посмеивается над ней — Леви ни разу не обернулся и ведёт себя ровно как… Леви. Она смотрит на него, а на душе спокойно, впервые за последнее время. Им не нужны слова, он показал это достаточно наглядно ночью. Пусть так и остаётся.       — Если ты действительно теперь с капитаном Леви, я рад за вас, — тихо говорит подъехавший Армин. — Правда. Ты всегда заботишься о нас, может, пора, чтобы кто-то позаботился о тебе?       — Ты тоже веришь этим слухам?       — Не верю. Знаю. — Армин тепло улыбается. — Ты бы видела, как на него смотришь, тут и слухов не надо.       Микаса закатывает глаза, но тут же невольно снова находит Леви. Краснеет, встречаясь с понимающим взглядом Армина, и тяжело вздыхает.       Они добираются до замка к вечеру, шумно спорят, кто пойдёт мыться первым, и когда Саша и Микаса выигрывают, Жан раздражённо ворчит на коней, уводя их в конюшню.       Захватив смену одежды, Микаса быстро раздевается. Моется спешно, торопливо, чтобы горячей воды хватило всем, а когда перекрывает кран и поворачивается, видит Сашу, которая так и не начинала мыться. Выпучив глаза, она беззвучно шевелит губами и смотрит на неё во все глаза. Потом широко улыбается и кричит на всю душевую:       — Так значит, это правда! Правда, что ты и капитан спите вместе!       Микаса следит за её взглядом, морщится от досады, замечая синяки от пальцев. Вздыхает, обходит Сашу и начинает натягивать бельё на мокрое тело.       — Ты должна рассказать, какой он в постели! Не то, чтобы я вообще знала, какие мужчины в постели, но мне жуть как интересно!       — Нет там ничего интересного, — смеётся Ханджи, появляясь в дверях. Девушки смотрят на неё с удивлением — у офицеров своя душевая. Но Ханджи это не волнует, она спокойно раздевается, хитро поглядывая на Микасу, потом подмигивает Саше: — Хотя Леви умеет удивлять, это факт.       От этого признания в груди становится жарко. Микаса смотрит на Ханджи, вскидывает подбородок и, застегнув штаны, подхватывает сапоги и молча выходит. Выходит, у них что-то было. В целом, не удивительно, но догадываться — одно. Знать точно… Неприятно. Противно сосёт под ложечкой.       Их казарма непривычно пуста, но скоро пришлют новобранцев. Наверное, надо насладиться тишиной, пока есть возможность, но Микаса только молча смотрит на пустые кровати, комкая в руках полотенце. Надо брать от жизни всё, здесь и сейчас. Это знают все, кто хоть раз выходил за стены. Знает она, знает Леви, знает Ханджи и все офицеры, кто пока жив. И ей не на что злиться. Нет никакого права.       — Знаешь, что сказала Ханджи? — Саша влетает в казарму, зажав подмышкой булку хлеба и кусок сыра — поставки провизии стали щедрыми, не иначе как приказ королевы. — Что у капитана Леви было множество любовниц!       — И что? — Микаса равнодушно смотрит на неё, но Саша не тушуется. Наоборот, закатывает глаза и тянет:       — Ну-у, тебе явно достался один из лучших учителей!       — Учителей?       Учитель — это не навсегда. Учитель — это временно. В их жизни всё временно, стремительно, непостоянно. Все уходят и Леви тоже может когда-нибудь… уйдёт. Туда, откуда не возвращаются. Ей необходимо увидеть его прямо сейчас. Убедиться, что это «когда-нибудь» ещё далеко, что у них ещё есть время.       Гораздо позже, когда лунный свет скользит по влажной коже, голова лежит на твёрдом плече, а длинные пальцы неспешно перебирают волосы, Микаса решается и небрежно спрашивает:       — Говорят, у тебя было много любовниц. Это правда?       — Нет, — сухо отвечает Леви, глядя в потолок. Микаса переводит дух, когда он добавляет: — Ни одна из них меня не любила.       Два месяца пролетают стремительно, слишком быстро для мирной жизни. Пополнение, которое надо обучать, понимание, внезапное — выпускники 104-го корпуса уже не новобранцы. Впереди брезжит надежда, она растёт с каждым днём — ещё немного, и им удастся вернуть прежнюю жизнь. Разведкорпусу предстоит решить сложную задачу, которая недавно считалась невыполнимой: заделать пролом в стене Мария, очистить Шиганшину от титанов и позволить людям вернуться домой. Над разработкой плана начальство проводит часы, часто к ним присоединяется Армин, иногда — Эрен, когда его отпускает Ханджи. Всеобщее воодушевление царит в замке, особенно ярко чувствуется среди новобранцев, и Микаса глотает предостережения, понимая — никакие слова не смогут на них повлиять. Нужно увидеть всё самим, испытать, пережить. Выжить.       Не хочется думать, сколько из них не вернётся. Не хочется пугать, хотя, наверное, необходимо. Глядя на то, как играючи они рубят деревянных титанов, Микасе хочется плакать. Она пересекается взглядом с Леви и тот едва заметно качает головой. Микаса знает — он сделает всё, чтобы сохранить им жизнь. Она знает — даже этого скорее всего будет недостаточно.       Ранним утром отряд в полторы сотни разведчиков покидает замок. К вечеру они должны достигнуть стены перед Шиганшиной, и, глядя на спокойного Эрена, Микаса начинает верить, что всё действительно будет хорошо.