Странные танцы

- Мы же знали, что это случится. Сириус был удивительно спокоен. Раннее утро. Они лежат в постели, ещё хранившей тепло недавних ласк. Он лежит на спине, невидящим взглядом уставившись в потолок, длинные волосы разметались по подушке. Совсем скоро им придётся отправиться на настоящую битву, решающую, главную: судьба магического мира в руках Гарри Поттера, а Гермиона и Сириус уже давно в рядах его армии. Остался один день, по неофициальным сведениям, неизвестно откуда добытыми членами Ордена, Волан-де-Морт собирается напасть на Хогвартс ближе к ночи. - Да, - ответила Гермиона едва слышно. Она лежала спиной к нему, свернувшись в комок. Одеяло сбилось где-то в ногах, и лёгкая прохлада гладила её обнажённое тело. - Мы знали. "Но я так хотела, чтобы всё изменилось", хотелось добавить ей. Я так хотела просто быть с тобой, и жить в этом доме, устраивать уборки магловским способом, приглашать друзей на Рождество, готовить тебе ужины и видеть, как ты улыбаешься. Я так хотела, что бы не было никакой войны, что бы всё решилось само собой, без нас... Я так хотела оставить тебя себе навсегда, не отпускать туда, где ты можешь умереть, где я могу тебя потерять... Она не добавила ничего. Закрыла глаза, чувствуя, как они наполняются солёной водой. Меньше всего она хочет плакать сейчас, перед Сириусом, у которого и так кошки скребут на душе, как бы он не прятал это. - Мы справимся, - говорит он тихо. Мы выживем - слышит она, и, к своему стыду и отчаянию, верит в это лишь на тридцать процентов. - Обязательно, - отвечает Гермиона. Чувствует, как он со вздохом прижимается к ней, какой он тёплый, как их тела идеально дополняют друг друга, словно пазлы. В горле собирается ком. Она сдерживается из последних сил. - Гермиона, - шепчет он в спину, руками гладит предплечья, бёдра, живот, грудь. - Моя маленькая... Она вся замирает, боясь пошевелиться. Сейчас они спрятались в своём мире, хрупком и шатком, словно карточный домик. До вечера не хочется ничего обсуждать, обдумывать, хочется насладиться этим мужчиной, его прикосновениями, объятиями, жаркими поцелуями, как сейчас в шею... Он хочет отвлечь её, она прекрасно это знала. И охотно поддалась. - Как же ты вкусно пахнешь... Он зарывается лицом ей в волосы, пальцы настойчивее сжимают грудь. Гермиона чувствует, как влажно и горячо становится между ног, в низу живота всё стянуло в тугой узел, она приоткрывает рот, испуская тихий стон. - Я так люблю тебя, Гермиона, Мерлин, я так тебя... Слова перемешиваются с поцелуями, а потом вовсе наступает тишина, нарушаемая прерывистым дыханием, Гермиона содрогается от каждого его прикосновения и всеми силами старается отогнать от себя мысли, что этот раз может оказаться последним... Сириус так же внимателен и нежен, как и всегда, но сейчас она подмечает лёгкую грусть в его взгляде и улыбке, когда он смотрит на неё, раскрытую перед ним, когда он касается внутренней стороны бедра, с нажимом проводя рукой. Он смотрит на неё так, что... Что становится больно. - Ни о чём не думай, - с отчаянием шепчет он, опускаясь и целуя её в губы. Так нежно. Боже, не дай мне его потерять, не дай всё закончить, боже, пожалуйста, защити его, пусть с ним всё будет хорошо - она не смогла, не сумела ни о чём не думать, лихорадочная молитва пронеслась в её мыслях, стоило ему проникнуть внутрь. Гермиона заплакала, совершенно неожиданно для себя, и от стыда за слёзы они потекли ещё сильнее. - Гермиона, - он вытирал пальцами её лицо, целуя каждую влажную дорожку на щеках. - Гермиона... Её имя тоже было его молитвой. Сириус не хотел обращаться ни к богам, ни к божествам ни куда либо ещё. Его мантра, амулет и талисман сейчас находился в его объятиях, маленькая девочка, ставшая смыслом существования, ставшая тем, из-за чего он и сам не хотел идти драться. Сейчас ему было что терять. Раньше тоже было - друзья, племянник, честь, но она... Она - это другое. Она - это всё. ...Толкнувшись в неё последний раз, Сириус опустился в её объятия, Гермиона обхватила его двумя руками. Так крепко. Ему хотелось сказать что-то, хотелось развеселить её и убрать эти слёзы из глаз, ведь от них становилось ещё тяжелее, хотелось кричать от боли. Он говорил с ней о том, что она должна отсидеться в Штабе, пока всё не кончится, он кричал на неё и снова довёл до истерики, даже Молли Уизли пришлось вмешаться и отвесить ему подзатыльник, потому что все точно знали - Гермиона будет там. Она нужна. И сама Молли смотрела на неё с грустью, болью и всем прочим, но ведь она тоже отправляла на войну всех своих детей. Никому не спрятаться. Никого не спрятать. Он пообещал себе, что защитит её. Что ни на шаг не отойдёт. Он никому не позволит причинить ей даже малейший вред, он голыми руками убьёт любого, кто к ней приблизится. Умирать было не страшно, страшно было осознавать, что может умереть она. Гермиона перебирала его волосы пальцами, Сириус слушал, как бьётся её сердце, слушал, как она глубоко вздыхает и не мог пошевелиться, не мог придумать чего-то такого, чтобы она ему поверила, чтобы её карамельные глаза снова заблестели и он услышал, как она хохочет. В голову ничего не приходило. Может, и не нужно. Может, тишина - это лучшее, что можно услышать перед последней битвой в своей жизни. - Мне очень повезло, - сказала вдруг Гермиона севшим голосом из-за душивших её рыданий. - Ведь нам удалось... Обрести друг друга, и... - Гермиона, - Сириус приподнялся, чтобы заглянуть ей в лицо, но не ожидал, что вид её слезящихся глаз снова вызовет в нём первобытный страх. - Я просто хочу сказать тебе. Я очень счастлива быть с тобой. - Мы поедем в Париж. - Что? - Мы с тобой поедем в Париж и ты там всё мне покажешь и расскажешь. Каждую улицу, каждую скамейку. - Сириус... - И в Норвегию тоже. Пусть там холодно, зато роскошно же, верно? Этот дом продадим к чертям, зачем нам нужно логово старых змей. Купим другой. И ты там всё обставишь по своему вкусу. Повесим много твоих колдографий, чтобы ты улыбалась в каждой комнате. Заведём Живоглоту подружку, пусть вдвоём бегают. Отдельный этаж выделим тебе под библиотеку. Гермиона наконец-то улыбнулась, но слёзы всё равно потекли из её глаз. Она нежно приложила ладонь к его щеке. - Поедем куда ты только захочешь. Сделаем все магловские штуки, которые ты любишь. Я приду к твоим родителям и попрошу твоей руки. - Мама будет в шоке. Свалится в обморок. - Да, - подтвердил он кивая. - Но я её откачаю. Она вытерла лицо, всё ещё смеясь. Сириус подался вперёд, чтобы поцеловать в лоб и вложить в этот поцелуй всю любовь, на которую только был способен. А потом вдруг снова посмотрел на неё, очень серьёзно: - А зачем ждать? Я сейчас же готов предложить тебе собственную руку и сердце, а так же мозги, лёгкие, почки и всего себя в целом. А ещё груз своего тёмного прошлого, судимость, Кикимера, которого придётся забрать с собой, гиппогрифа, которого ты помогла мне украсть... - О чём ты говоришь? - пробормотала она. - Я хочу услышать твой ответ. Готова ли ты... Сможешь ли... Захочешь ли стать женой старого эгоиста, заграбаставшего тебя в свои похотливые лапы и не способного предложить ничего, кроме того, что уже было озвучено... Зато готового любить тебя до конца своих дней и без остатка, и с достоинством принять то, что когда-то ты бросишь меня и найдёшь помоложе... - Сириус! - Обещаю даже не убивать его, только отлупить... - Прекрати! - Я серьёзно, - он действительно стал серьёзным. И Гермиона тоже. - Нам ведь не нужны свидетели и священники. Важнее то, что знаем мы с тобой. И если ты хочешь... - Да, - выпалила она и на лице её не было и тени улыбки. - Да? - Старый, да ещё глухой. Да. Я готова, могу и хочу стать женой такого, как ты. И обещаю, что буду любить тебя до конца своих дней и без остатка. Совсем как сейчас. Он снова поцеловал её: по звериному, жадно, порывисто, пока оба не начали задыхаться. Целовал так, что Гермионе пришлось вцепиться в его плечи и оттолкнуть от себя, потому что воздух в лёгких закончился. - Вот и договорились, - прошептал Сириус. - После... После того, как всё кончится, сделаем всё по правилам. - Для меня это необязательно, - заверила его Гермиона. Она больше не плакала. Взгляд оставался печальным, но уже не таким отчаянным, как раньше. - Если что, я сделал это не для того, чтобы тебя успокоить. Просто подумал, что момент подходящий. - Я верю, - она поцеловала его в щёку и встала с постели. - Нужно принять душ. Можно позаимствовать твою рубашку, муж? Это слово удивительно окрасило её щёки лёгким румянцем. Сириус улыбнулся так широко, так искренне, и так тепло, что у Гермионы закружилась голова. Она больше не плакала. Несмотря на то, что в штаб-квартире стояла напряжённая тишина, что Гарри не выходил из своей комнаты, что Рон был бледен, а Люпин почти седой. Они не сказали никому ни слова, только смотрели друг на друга с бешенной, неприкрытой любовью и нежностью, только не выпускали рук друг друга и уже не задумывались о том, что скажут или подумают другие. "Другие" ,даже если подумали, ничего не сказали. Никто не поел зачем-то приготовленную Молли еду, несмотря на её возгласы. Когда наступил вечер и пришло время трангрессировать в школу, Сириус и Гермиона покидали дом последними. - К чёрту этот дом, - сказал он. - К чёрту это всё. Иди ко мне. Он прижал её к себе. Она обняла его, неосознанно перестав дышать. Портал перенёс их на школьный двор, где Минерва МакГоннагал без шляпы и с решительным выражением лица кивнула Гермионе и Сириусу, снова возвращаясь к делам. Гарри и Рон растворились в толпе, как и остальные. Уже никого не найти, не обнять, не попрощаться - для этого было время. Они уже смотрели друг другу в глаза с улыбкой и сказали все слова, которых, возможно, ни один из них больше не услышит. Замерцали вспышки. Сириус сжал её ладонь в своей. - Спрячься? - в последний раз сказал он, и кивнул, когда она покачала головой. - Мы справимся, - повторила Гермиона. - Я люблю тебя. - Я люблю тебя. Он отбил заклятие, летящее в них. Земля под ногами взрывалась. Люди кричали. Мы справимся. Она махнула палочкой, сбивая с ног какого-то Пожирателя, бегущего в их сторону. Он любит меня. Мы справимся. Мир заканчивался. Сжимался до точки. Впереди пустота, означавшая либо новое начало, либо конец всему. Мальчики и девочки с горящими глазами выкрикивали заклятия, кто-то падал и больше не поднимался, шум поглотил всё невысказанное и невыслушанное. Школьники дрались, как взрослые. Чьи-то жёны и мужья, отцы и матери теряли друг друга, теряли своих детей, друзей, родителей. Глупая, беспощадная война... Гермиона посмотрела на Сириуса, окрашенного цветами заклинаний, летающих повсюду. Увидела, как он сражается, как он борется за их будущее, где есть Франция, Норвегия, их дом с библиотекой для неё. Увидела, какую ярость он носил в себе и теперь выплескивал, защищая их, спасая её и себя, стараясь просто выжить сегодня, стараясь сохранить хрупкое "мы". Она смотрела на человека, ставшего сегодня её мужем, на церемонии, проведённой без платья и фаты, без родителей и колец. Она дралась за них. За прогулки по Парижу под руку с ним, за обморок мамы, когда она узнает, за всё, что ей нужно пережить с ним, за всё, что ей нужно показать ему, за всё, чему он должен её научить... Война заканчивалась или только начиналась. Сириуса и Гермиону разделила толпа. Ей пришлось отпустить его руку. В Штаб-квартире на площади Гриммо два стеклянных шарика, находящихся в разных комнатах, сначала вспыхнули красным, потом чёрным, а потом как будто потухли навсегда. Как будто их хозяева больше никогда не вернутся.