Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Чимину только казалось, что он все рассказал — на самом деле он погрузился в воспоминания и умолк, не обращая внимания на скатывающиеся бусинками слезы, которые отражали сияние неона, где-то на моменте описания его первых дней в больнице. Но Сокджин не ожидал и такого уровня откровений. Про Тэхена он спросил полушутя, просто чтобы разговорить Чимина, потому что с их первой встречи знал, что своих он никогда не тронет. Ему и Намджуну было дано задание заставить свидетеля изменить показания против одного из друзей их босса, однако упрямый правдолюб скрылся в провинциальном Ульсане и понадеялся на защиту следствия. Когда ровно во время расправы перед ними выскочил прибабахнутый пацан в окровавленной одежде, они, мягко говоря, пришли в недоумение, но когда он попросил их спрятать труп, у них отвисли челюсти. Что это за лютый городишко, если даже подростки здесь запросто кидаются на людей? После того, как они разобрались с телами и доставили какого-то полуживого мальчишку в больницу, оплатив все счета, Намджун пригласил дикого звереныша на ужин в передвижную закусочную. Паренек оказался совершенно без тормозов. Намджун просто намекнул ему, что он теперь им обязан как за услугу, так и за финансовые затраты, а Тэхен сразу же поклялся им обоим в личной преданности. Намджун поинтересовался, не потеряют ли его родители, если Тэхен сбежит из дома, а он лишь попросил помочь ему перевестись на домашнее обучение до конца года, заверив, что с родителями проблем не возникнет. Тогда-то Сокджин и спросил, кем был убитый мужчина. Мальчик, поколебавшись, дерзко вскинул голову и заявил, что это был его отец. Неважно, соврал ли тогда одурелый от произошедшего Тэхен, чтобы создать образ беспощадного безумца и напугать его и Намджуна больше, чем они напугали его вооруженной разборкой за гаражами, или чтобы обезопасить сломленного Чимина и вычеркнуть его имя из своей обещающей быть порочной жизни, но это привело к тому, что с тех пор только ленивый не пустил слушок-другой про его кровавый послужной список. В тот вечер, посовещавшись, они решили, что верный, пускай и свирепый, пес не помешает, и забрали его с собой в Сеул. Пока они ожидали, когда Тэхен формально окончит школу, нагрузили тренировками, которые ему очень нравились, а затем Намджун выдвинул перед ним ультиматум: либо он служит в армии, доказывая свою верность и дисциплинированность, либо отправляется в тюрьму за убийство. Хотя у Тэхена были проблемы с внешней дисциплиной и на любое ограничение он реагировал крайне остро, он беспрекословно подчинялся своему боссу, поэтому без раздумий отправился в армию. Они же в это время начали формирование собственной банды. Сокджин выцепил Юнги, а Намджун — Хосока. Телефон Сокджина завибрировал — как раз звонил Хосок. — Джин, у нас проблемы с лицензиями на лаборатории. — Не может этого быть, я проверял документы перед прошлой поставкой, все было в порядке. — Говорят, фиктивный специалист. — Да как фиктивный, если я сам с ним беседовал и он добровольно согласился оформиться в нашей лаборатории? Куда же он делся? — Раз с бумагами все нормально, значит, специалист пропал в физическом смысле. — Джун бы узнал, если бы его повязали копы. — Джин, ты, как и я, знаешь, что легавые тоже не чураются грязных методов. — Ладно, Хо, я все проверю, будь осторожен. — Понял, отбой. В который раз за свою жизнь Хосок убеждался, что мафия может быть порядочнее полиции. Чамчви хотя бы стремились поддерживать законный фасад деятельности, а копы вновь и вновь ударялись в беспредельщину. Если бы только он узнал об этом раньше.  

***

  Прикрыв глаза, Хосок ловил лицом лучи мягкого закатного солнца. Из белоснежного мраморного храма, увенчанного несколькими ярусами позолоченной крыши, доносились монотонные буддистские мантры, изредка прерываемые ударами песта о поющую чашу. Искрящийся лепесток плюмерии, раскинувшей пышные соцветия над скамейкой, осел Хосоку на руку. Вдалеке послышалось мычание буйвола. Теплый ветерок донес аромат храмовых благовоний. В деревне все замерло — большинство жителей присутствовали на вечерней службе.   Хосок устал сожалеть, устал искать, устал скитаться. После тщетных попыток добиться правосудия в Корее и унизительных просьб переквалифицировать дело, он не мог смотреть на сослуживцев и начальников и уволился из полиции. Пользуясь наработанной сетью контактов, он самостоятельно занялся расследованием связей между корейской полицией и международным наркосиндикатом, к поимке лидера которого она была так близка. Поговорив с теперь уже бывшими коллегами в Таиланде и Камбодже, он узнал, что очаг всей деятельности группировки находится в Золотом Треугольнике, а именно в горных областях Лаоса. По правде говоря, Хосок ни на что не рассчитывал, он просто хотел сделать хоть что-то. Иногда он представлял, как собственноручно застрелит наркобарона, а потом застрелится сам. Иногда порывался вернуться на Родину и добиться справедливости в суде, чтобы тот подонок сгнил на пожизненном вместе с сообщниками из полиции. Лишь бы не сидеть на месте и отомстить, Хосок, собрав все найденные улики в одну папку и урвав в Таиланде полицейский глок с затертым номером, ринулся на север Лаоса в деревню, где, предположительно, были локализованы главные мощности по производству метамфетамина. Он не знал местного языка, но понадеялся на английский, который он прекрасно изучил еще в академии. До северной части Лаоса проще всего было добраться через границу с Таиландом по Меконгу. До парома через реку оставалось больше часа, и Хосок, утомившийся от многочасовой тряски в ржавом автобусе, курсирующем от относительно крупного таиландского города Чианграя до переправы, с одним скромным рюкзаком за спиной, решил осмотреться в округе. Было обеденное время, местные за безмятежными разговорами поглощали лапшу под навесами и зонтами от солнца в придорожных ресторанчиках. Пройдя по узкой улочке с неказистыми одноэтажками и растянувшимися между ними пучками проводов, Хосок набрел на типовой небольшой храм, каких он за недолгое время успел повидать больше сотни. Фасад постройки отливал позолоченной лепниной, изображающей будд и архонтов. Тяжелая входная дверь сияла мозаикой и лазурью. В храм стекались монахи в ярко-оранжевых тивонах — буддистких запашных одеяниях. Хосок остановился у ворот и засмотрелся на косой шпиль вверху. Уходить вдруг расхотелось. Хосок бы простоял у ворот храма гораздо дольше, если бы не паром, который скоро должен был отправиться.   В тот же день Хосок добрался до Мыанга Син — практически граничащего с Китаем ничем не примечательного городка. Резко опустилась ночная горная прохлада. Для начала он решил остановиться в единственной в городе гостинице.   Дни шли, Хосок примелькался местным, но все равно оставался загадочным иностранцем. Однажды молодая девушка на стойке регистрации после традиционного приветственного лаосского «Сабайди» отважилась заговорить на английском. Хосок представился ей антропологом-исследователем, собирающим данные о культуре малых народностей для кандидатской диссертации. Девушка, пораженная его эрудированностью и настойчивостью, предложила познакомить его со своей семьей. Как потом понял Хосок, это было лишь первым шагом в знакомстве со всем Мыангом Син. По прошествии двух месяцев одинокий ремесленник, изготавливающий благовония, предложил пожить у него в доме на сваях — он очень надеялся, что Хосок опишет его скромное дело, передававшееся поколениями, в диссертации и запечатлеет национальное достояние навсегда. Хосок не мог противиться наивному радушию дядюшки Кэо, как попросил называть его ремесленник. Вскоре оказалось, что дядюшка Кэо, несмотря на набожность, употреблял по праздникам наркотические таблетки яба. Отношение к наркотикам здесь было проще, чем в скованной строгим законом Корее, который, однако, действовал отнюдь не всегда. Без какой-либо задней мысли Кэо вывел его непосредственно на мелких производителей ябы. Постепенно знакомясь все с большим количеством людей, вовлеченных в наркотрафик, Хосок подбирался к цели все ближе, но оставался от нее по-прежнему далеко. Спешить с местными было нельзя, поэтому потихоньку Хосок привык к размеренному темпу жизни. В закатные часы, когда в городке наступало затишье, он отправлялся в ближайший храм — консервативный буддизм тхеравады, распространенный в Лаосе, оставался чуждым, но слушать монотонные мантры ему нравилось. Оказалось, что главный настоятель храма, улыбчивый и разговорчивый человек, владел базовым английским и всегда был рад с ним побеседовать. Вот и сейчас Хосок ожидал настоятеля, чтобы просто поговорить.   Настоятель видел, как Хосока что-то глодало. О настоящих причинах нахождения в Мыанге Син он, конечно, догадываться не мог, но было очевидно, что сдержанный воспитанный иностранец что-то искал. И это не была информация о традиционных ремеслах. Хосок поприветствовал монаха, и тот присел на скамейку рядом. — Как продвигаются дела? — поинтересовался он. — Медленно, — Хосок старался отвечать на английском максимально доходчиво. — Мне все чаще кажется, что я никогда не приду к цели. — А уверен ли ты, что должен к ней прийти? — Если у меня не будет цели, мне будет незачем двигаться дальше. — Но если ты достигнешь одной цели, то непременно поставишь следующую. Ты никогда не будешь полностью удовлетворен — появятся другие желания. — Сейчас мне так не кажется. Я живу лишь одним конкретным желанием. — Друг мой, если тебе что-то кажется, то стоит остановиться и переосознать собственные стремления. — Поверьте, я думал о них слишком много. — Позволю себе не согласиться. Могу ли я предложить действительно переосознать их?   Хосок проводил взглядом перистое облачко, заходящее за холмы вдалеке, где, наверное, готовилась очередная партия ябы. Спешить ему было некуда. Так Хосок стал послушником в монастыре. Настоятель предложил ему продержаться два месяца, но выбор оставался за Хосоком. Его попросили взять с собой в храм только самое необходимое и в тот же день побрили налысо. Хосок никогда не считал себя красавцем, но без волос и бровей даже ему самому не хотелось смотреться в зеркало. Уже на этом моменте он начал понимать, что процесс переосмысления желаний будет происходить совсем не так, как он представлял. Кроме принятия новой внешности, сразу же возникла сложность с тем, чтобы правильно надеть тивон — с непривычки он постоянно спадал. Следующим утром на заре Хосок отбивал первые поклоны Будде, а затем наравне с другими монахами и послушниками отправился собирать подаяния местных жителей. Наблюдая за ритуалом со стороны, невозможно было понять, насколько он на самом деле выверен: порции риса, которые получали монахи, были равны, и остановиться за дополнительным подаянием посреди процессии было сложно. Эта плашка риса — пища на весь день. После полудня есть запрещалось. Службы чередовались с выполнением хозяйственных работ и медитациями в горах, где приходилось проходить несколько километров босиком. Хорошая физическая подготовка, полученная на службе в полиции, помогла Хосоку быстро привыкнуть к нагрузкам, а природная усидчивость облегчала процесс многочасовых медитаций. Через полтора месяца его перевели в небольшую хижину для одиночной аскезы. До этого Хосок не мог представить что-то более пугающее, чем одинокие кошмарные ночи в их сеульской квартирке, но те ночи заканчивались, в отличие от непрерывно продолжающегося затворничества. Если раньше ему нужно было время, чтобы обдумать прошлое и поразмышлять о будущем, то теперь минуты тянулись бесконечно долго. Её образ всплывал все отчетливее, и в груди давило так, что невозможно было дышать. Когда Хосок понял, что избавиться от мыслей ему не по силам даже после трехчасовых медитаций, он начал учиться принимать их. На седьмой день аскезы он осознал, что эти мысли останутся с ним и после мести. И в момент, когда он переступил порог хижины, Хосок ощутил тихую радость. Радость эта заключалась не в удовлетворении от достижения цели, не в том, что он все забыл, и не в том, что он отказался от желаний. Радость эта была радостью освобождения от иллюзий и ложных ожиданий.   Настоятель все понял. Он не предлагал Хосоку остаться в монастыре подольше, а Хосок не просил. Он не отказался от своей цели, но о ее переосмыслении ему напоминали агатовые четки настоятеля.   Самоотверженный корейский «антрополог» стал местной знаменитостью. Несмотря на то, что он уже не был послушником, жители выражали ему почтение и всегда были рады помочь советом. Хосок выучил название овощей и основных блюд на лаосском, а также привык к курсу местной валюты. Появление второго иностранца вызвало еще большую сенсацию. Загорелый парень, обладатель выразительных одинарных век, пытался понять, сколько кип нужно заплатить за килограмм свинины. Тётушка Бун, у которой даже на пальцах не получалось объяснить, радостно помахала Хосоку. — Хо, сабайди! Он всегда отоваривался на рынке в это время. Хосок подошел к прилавку и непонимающе уставился на покупателя. Тот, зардевшись, спросил на английском: — Вы знаете, сколько это стоит? — Тридцать тысяч кип. — О, вы тоже иностранец? — с надеждой уточнил незнакомец. — Да, я кореец, а вы? — разговор напомнил Хосоку диалоги из учебника английского. — Я тоже кореец, — ответил парень уже на корейском. — Ким Намджун. — Чон Хосок. Вручив тетушке Бун тридцать тысяч кип, Намджун сосредоточился на собеседнике: — Вы монах? Волосы Хосока еще не успели достаточно отрасти, а брови уж тем более. Он почему-то больше переживал насчет бровей. — Уже нет. Они вышли с рынка и, хотя дом дядюшки Кэо был в другой стороне, Хосок последовал за Намджуном по направлению к гостинице. Перед ними деловито прошагала рябая курица. — Похоже, вы пользуетесь уважением местных. Не ожидал встретить здесь соотечественника. — Поверьте, я тоже, — Хосок уже сам стал рассуждать как уроженец Мыанга Син и с удивлением относился к приезжим. — Я занимаюсь фармацевтикой и фитотерапией, а Лаос — это кладезь полезных растений,— видимо, Намджун почувствовал подозрительность Хосока и решил объясниться.   Хосок едва сдержал смешок. Какой прозорливый предприниматель — разглядел фармацевтический потенциал страны с шестимиллионным населением, находящейся на грани бедности.   — Нет ли у Вас знакомых лаосцев, которых могло бы заинтересовать деловое предложение?   Намджун тоже не дурак. Молодой образованный кореец, медитирующий где-то в горах страны третьего мира? Таких он не встречал и вряд ли когда-то встретит.   — Понимаете ли, — Хосок взглянул прямо ему в глаза, — те, кто могли бы заинтересоваться, уже работают со мной. — Разве это не воля судьбы? — Намджун многозначительно улыбнулся. — Звезды сегодня сошлись.   С одной стороны, цель Намджуна была противоположна цели Хосока: если Хосок жаждал сравнять с землей лаборатории, то Намджун мечтал заполучить контроль над производством и нарастить мощности. Но он был прав, их действительно свела судьба, потому что одновременно с этим они были удивительно единодушны в желании уничтожить нынешнее руководство наркосиндиката Золотого Треугольника.   Очень быстро они стали не только бизнес-партнерами, но и боевыми товарищами. Вскоре они выяснили, что глава синдиката отмывает деньги в казино Макао, закупает оружие на Филиппинах и продвигает наркоту не только в Корее, но и во всей Восточной Азии. Информацию им предоставлял источник, остававшийся для Хосока анонимным, а в Сеуле спину Намджуна прикрывал «надежный хен», имя которого он предпочитал не озвучивать. Они вообще не спрашивали друг друга о личном, однако это негласное правило вытекало не из недоверия, а скорее наоборот — они знали, что даже личные переживания не станут помехой в их деле.   Совместными усилиями они получили больше информации, чем Интерпол. Например, они знали имя главы синдиката — Чи Сэн Хун — и его предполагаемое местонахождение — Гонконг. Чи Сэн Хун тоже узнал о них. Ставки и для Намджуна, и для Хосока внезапно возросли. Особенно остро они ощутили это, когда попали в западню в филиппинской деревне — полиция чуть не застрелила их вместо производителей нелегального оружия и наркоторговцев средней руки, обнаружив на заброшенном заводе, куда Намджуна и Хосока пригласили для сделки. Благодаря боевому опыту и буддистской выдержке Хосока им удалось уйти без потерь, но происшествие потрясло обоих. Для Намджуна оно стало первым реальным делом — он не предполагал, что риск схлопотать пулю может быть велик настолько. Обычно корейские банды устраивали разборки скрытно, не вмешивая правоохранителей. Здесь же, во влажных душных джунглях, стоит ступить не туда — и твоего следа уже не сыскать. А вот Хосок отлично знал, как легко можно безнаказанно убить человека. Сердце кольнуло от тревожных воспоминаний.   Со временем Хосок стал считать, что Намджун был ниспослан ему свыше за то, что он с достоинством прошел послушничество. Намджун бы так не сказал, потому что планировал поездку в Золотой Треугольник долго и тщательно. Несколько лет он был боссом одной из ветвей столичной преступной группировки и отвечал за наиболее цивилизованные статьи получения черного дохода — мошенничество, микрозаймы и азартные игры. Однако его непосредственный начальник, глава всего синдиката, сильно зарвался и опустился до полнейшего самодурства, чем настроил против себя столичные власти и провинциальные группировки. В таких делах достаточно одного неверного шага, чтобы сгинуть, так что Намджун понимал, что в грядущей войне банд полетят самые важные головы, не говоря уж про мелких сошек, поэтому заблаговременно решил обеспечить независимые источники дохода и набрать верных людей, чтобы в нужное время отколоться от синдиката и наблюдать за огнем с противоположного берега. В тот день Хо, как он попросил Намджуна его называть, возник перед ним на рынке, словно небожитель.   Эпопея с Чи Сэн Хуном закончилась так же стремительно, как началась. Намджун, собрав достаточно материала, слил данные на Чи вышестоящим, доказав свою верность, а те — правоохранительным органам в попытке спасти свое положение. Ему была неважна судьба наркобарона — получив под контроль производство мета в Золотом Треугольнике, он сконцентрировался на том, чтобы держать эту новость в тайне. Благодаря заслуженному доверию и помощи Сокджина ему удалось убедить босса, что большинство кухонь были уничтожены полицией.   Хосок же вновь испытывал состояние тихой радости и умиротворения. Еще со времен послушничества он перестал жить мыслью о кровавой расправе, но теперь мог позаботиться и о своем внутреннем состоянии. Устроив знатную триумфальную попойку с Намджуном в одном из тайских ресторанов, он затем выдержал пост и отправился на север страны в Чианграй, где в том самом храме у переправы ему провели ритуал нанесения сакральной татуировки «сак янт» — так он давал обет, что больше никого не убьет и не будет употреблять алкоголь и наркотики. Это было лучшее, что он мог сделать для нее.