Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Инстинкт самосохранения был сильнее сострадания, скорби и даже всепоглощающей любви Бан Чана к рефлексии. Сейчас нужно было сделать все, чтобы спастись, поэтому он думал только о том, как под его ладонями с сопротивлением поворачивается баранка руля, когда минивэн выезжал со склада на грунтованную дорогу. Неважно, действительно ли их отпустили или решили поиграть в кошки-мышки и настигнут через несколько километров. Если есть возможность бежать — нужно бежать, не теряя ни секунды, не оглядываясь, не раздумывая. Чан остервенело гнулся к рулю, щурясь на дорогу, чтобы успевать объезжать колдобины, минимально теряя скорость. К сожалению, думать об удобстве пассажиров у него времени не было. Они должны спастись, еще немного и выедут на шоссе, там он будет гнать настолько быстро, насколько позволит этот убогий тарантас. Он ничего не видел и не слышал. Только дорога, только мигание иконок на панели бортового журнала, только щелканье камушков, ударяющихся о подвеску, и шелест покрытия под колесами. Они выехали на шоссе. — Х-хвоста вроде нет! — пискнул сзади Чонин, так пристально вглядывающийся в заднее окно, что его лоб то и дело больно влипал в грязные стекла. — Хен, я наберу того врача, которого тебе советовал Пак Джинен, — обстоятельно, хоть и заикаясь, сказал Сынмин, сидящий на пассажирском сидении рядом с Бан Чаном. — Чтобы он был на месте, когда мы подъедем. Чан неопределенно кивнул. Нервы были настолько натянуты, что подумай он еще секунду о том, какие бесценные у него друзья — даже в такой ситуации после всего увиденного способные здраво мыслить и не дожидающиеся его распоряжений — он бы залился слезами, поэтому он снова сосредоточился на дороге, переключая передачу и выжимая педаль газа. Мимо проносились смазывающиеся в цветные линии сельские ландшафты, столбы линий электропередач, заборы, домики, убранные поля. К счастью, рев мотора, непривычного к таким чудовищным нагрузкам, заглушал пыхтящие стоны Джисона и припадочные всхлипы Минхо, не позволяя им добраться до ушей водителя. Сейчас нельзя было отвлекаться на мысли о том, что ради сохранности раненого нужно ехать аккуратнее, сейчас нужно было гнать по встречной полосе, лавируя между ползущими легковушками, и Бан Чан, оскалившись, стискивал пальцами руль. Придерживая на коленях голову бессознательного Феликса, Чанбин тупо смотрел на пол, по которому медленно мазалась кровь. Она уже не растекалась лужей, но от скачков машины по кочкам неизбежно растиралась по коврикам. Смотреть на неестественно спокойное лицо Феликса, бессильно болтающееся у него на коленях, такое умиротворенное, и ощущать под ладонью набухшую шишку от тупого удара по макушке — невыносимо. Он боялся, что под его пристальным взглядом Феликс может очнуться. Лучше доехать так, пока он мерно дышит, словно провалившись в глубокий сон. Поднять глаза на сидение напротив, чтобы увидеть, как Минхо судорожно прижимает голову Джисона к груди, бормочет ему что-то срывающимся от рыданий голосом, целует в покрытый кровью и испариной лоб, вымазывая свое лицо о его волосы, пытается поймать такое положение, чтобы кровь перестала вытекать из глазницы, и снова и снова пытается до него докричаться или доскулиться — нет, на это у него сил тоже не было. Поэтому он смотрел на пол, на болтающиеся ноги в ботинках, на размазывающуюся кровь. Хоть бы этот врач оказался действительно так хорош, потому что времени у них, очевидно, в обрез. Еще несколько раз за дорогу Чонин громко провизжал, что погони по прежнему нет, но на всякий случай Бан Чан решил немного запутать их следы и подъехал к убежищу не с привычной стороны, а по неприметной колее, скрытой в заросшей просеке. В тени у здания фабрики он заметил небольшой фургончик. Первая мысль была рвануть прочь немедленно, но тут из фургончика выскочил высокий мужчина и поклонился, потирая руки о штанины, хотя Бан Чан еще даже не заглушил мотор. Очевидно, это и был тот самый доктор. Он приехал один, был одет в простую одежду, как и полагается бандитскому эскулапу, никаких медицинских халатов с инициалами, никакого сложного оборудования, мигалок, медицинских сестер и записей истории болезни.

***

— Доктор Пак, как он? — спросил Бан Чан, когда мужчина вышел из комнаты, куда ребята перенесли Джисона. Доктор Пак привычным жестом убрал руки в передние карманы узких джинсов и напустил было равнодушно-самодовольный вид, но, встретившись с несколькими парами глаз на мокром месте, тут же понял, что имеет дело не с матерыми бандитами, а с кучкой напуганных детей, не более. На лице промелькнула тень укора совести, и он предложил присесть где-нибудь. Бан Чан пригласил в свой кабинет. По пути туда доктор Пак Хун мысленно поражался тому, как прогнил криминальный мир Южной Кореи с тех пор, как он сбежал сюда с севера. Он не один год лечил тут всяких головорезов, потому что его навыки позволяли провести операцию при помощи кухонного ножа и бутылки соджу под дулом дробовика или с приставленным к горлу лезвием, а бандитам зачастую нужны именно такие специалисты, но чтобы по наводке продажных прокуроров к нему за помощью обращались такие зеленые юнцы? Такого он еще не видал. Бан Чан предложил доктору сесть и сам расположился в кресле, напряженно вглядываясь в миловидное щекастое лицо с крупными губами и круглыми глазками. Остальные стояли, не решаясь расположиться напротив. Чонин крепко держал Минхо с одной стороны, Чанбин с другой. Тот и сам немногим отличался от бездыханного тела, сохраняя последние крупицы самообладания, чтобы услышать, что скажет врач. Его истерика немного улеглась, и истощенный организм предлагал два варианта: повторить ее, чтобы протянуть еще немного на остатках адреналина, или свалиться без чувств немедленно. Но Минхо держался, потому что в устах этого доктора сейчас вся его жизнь, все его надежды и страхи собрались на языке этого молодого мужчины и все никак не высыпаются оттуда словами. Он буравил его болезненным взглядом. — Что ж, — начал доктор Пак. — Он потерял много крови, у него шок, причем, скорее всего, не только болевой, нарушено кровообращение конечностей, гематомы от жгутов или чем там его связали. Работал мастер своего дела: цели убить не было, поэтому смертельных ран нет. — Значит, он будет жить? — вырвалось у Минхо. Его голос так мучительно резанул по ушам. В нем было столько радости, несмотря на то, что врач еще ничего толком не сказал, что всем стало не по себе. За Джисона переживал в этой комнате каждый, но никто не мог представить, что чувствует в эти минуты Минхо. Да Минхо и сам не понимал, что чувствует. Он должен чувствовать усталость? Слабость? Головную боль? Прилипшую к спине ткань кофты? Ему было не до этого. Все его мысли сосредоточились на попытке прочитать по глазам, по позе, по мимике доктора Пака, что на самом деле ждет Джисона. — Жить будет. Но без глаза. Если коротко: он вытянул ему глазные мышцы и очень косо их перерезал: нерв в хлам, задел веко. Из хороших новостей — пока нет признаков того, что была занесена инфекция, но надо подождать хотя бы сутки. Если не будет лихорадки и воспаления — значит, худшее позади. Первые три дня — постельный режим, тугая давящая повязка на глаз. Обязательно. Если после этого будет гематома или отек — еще пару дней. Никакого яркого света, пыли, глаз не тереть, руками не лезть, лицо умывать водой, никакой агрессивной химии — минимум первые десять дней. Полость глаза промывать хлоргексидином, будет обильное слезоотделение — промакивать салфеткой на щеке, не лезть в глаз, на щеке! Ну глазные капли там, все остальное понятно. Я выпишу таблетки для подстраховки. Противовоспалительные, спазмолитики, успокоительное. Буду приезжать раз в неделю, на осмотр. Если будут проблемы — звоните. Швы снимем через месяц. Большую часть этого безжалостного монолога он произнес, глядя на Минхо. Очевидно, доктор Пак догадался, что именно этот полумертвый парень будет обеспечивать круглосуточный надзор за больным. — А… А второй? — Что второй? Второй глаз? Второй глаз в порядке. Может быть, первое время, когда он придет в себя, на фоне шока ему будет казаться, что он ослеп, но это будет психосоматика. Второй глаз цел. — Значит… Все хорошо… — Минхо слабо улыбнулся, чувствуя, как пол под ним плывет. Его Хани будет жить, ему больше ничего не угрожает. Худшее позади. С остальным они разберутся. — Может, еще кого осмотреть, пока я здесь? — услужливо предложил доктор Пак, с жалостью глядя на этих потрепанных детишек. — Если Вам не трудно, — вздохнул Чан и кивком велел всем по очереди ввериться рукам долговязого врача. Прощаясь с доктором Пак Хуном, который еще раз повторил напоследок, как ухаживать за «пациентом», а потом еще и написал краткую памятку на клочке бумаги, сомневаясь в способностях ребят адекватно запоминать информацию, Минхо беззвучно бормотал «спасибо» и мелко порывисто кланялся. Бан Чан вручил ему плотный бумажный конверт, доктор криво усмехнулся, кивнул, забрался в свою машину и еще раз кивнул, прежде чем начать выкручивать руль, отъезжая. Как только машина выехала на дорогу, Минхо рванулся в их с Джисоном комнату, но Чанбин остановил его за локоть. — С ним ничего не случится за те четыре минуты, пока ты будешь в душе, — проговорил Бан Чан, опуская руку ему на плечо. — Тебе станет лучше. А мы с ним побудем. — Доктор сказал, что ввел ему приличную дозу анестезии, он все равно проспит еще какое-то время, — кивнул Чанбин. Минхо поколебался. У него не было сил думать и что-то взвешивать, а первая мысль была — бежать к Джисону. Но теперь слова друзей казались разумными. После бодрящего душа от него точно будет больше толку. Он слабо кивнул. Ребята сдержали обещание и тихо, как будто могли разбудить его, столпились вокруг широкой двухместной кровати. Теперь она превратилась в койку больного. Джисон лежал неподвижно, руки по швам, его грудь едва заметно вздымалась от мерного дыхания, а лицо казалось совсем маленьким из-за тугой многослойной повязки, фиксирующей на глазу объемный марлевый компресс. В комнате сильно пахло медикаментами, но доктор Пак Хун оказался настоящим аккуратистом, и нигде не осталось ни капли крови, словно Джисона действительно прооперировали в больнице и здесь он отдыхал после перевязки. Вымоченная в крови одежда лежала в пакете «7-11» рядом с ножкой кровати, Джисон по самую шею был накрыт одеялом, подоткнутым под бока, хотя в комнате было не так уж холодно. — Х-хороший доктор… — промямлил Чонин. — Ну это еще подождать надо, — вздохнул Чанбин. — Он сказал, — подал голос Сынмин, — что, что бы тот человек ни хотел узнать, Джисон ему не сказал, потому что, судя по синякам на конечностях, он был связан долго, а это… с ним сделали потом. В комнату вошел Минхо. С его волос капала вода, а в руках он держал чистый домашний комплект для Джисона. Все смолкли, отступая чуть назад. Чонин задергал головой, выразительно указывая глазами на выход и, не говоря ни слова, ребята оставили их наедине. Когда все ушли, Минхо обтер податливое тело теплым влажным полотенцем и одел в чистый хлопковый комплект, приоткрыл в комнате окно, чтобы запах спирта и медикаментов выветрился, принес с первого этажа какой-то ящик, который можно было использовать в качестве прикроватной тумбочки, и расположил там лекарства, двухлитровую бутыль воды, стакан и чистое полотенчико. Все это он проделал, прерываясь, когда ему казалось, что Джисон вот-вот разлепит веки или пробормочет что-то, и пристально вглядываясь в его неподвижное лицо. Каждый раз ему просто мерещилось. Наконец, он уже не знал, чем себя занять, отсрочивая момент, когда он по-настоящему останется наедине с Джисоном, с его неподвижным покалеченным телом, плавающем в тяжелом анестетическом забытьи. Усевшись рядом и подложив подушку под бок, Минхо поглаживал его по волосам, рассматривая неожиданно ставшего далеким, отстраненным, недосягаемым самого близкого человека. Даже на осунувшемся лице его пухлые щеки казались мягкими и упругими, готовыми в любой момент от улыбки превратиться в лоснящиеся бугорки, губки упрямо выдавались вперед, и было странно видеть их такими безмолвными и неподвижными, длинные ресницы мирно покоились на щеке, а не веером распушались вокруг смеющихся глаз. Глàза… Как он мог это допустить? Как он мог не оказаться рядом? Как он мог позволить этому случиться? Как он будет теперь смотреть в этот глаз? Какое право он вообще теперь имеет на заботу о нем? В комнате стояла безжизненная тишина. Дыхания Джисона было почти не слышно, Минхо сдерживал дыхание, чтобы не пропустить ни одного звука, за окном слышался только редкий шум проносящихся в отдалении машин. Ни людских голосов, ни лая собак, ни чириканья птиц. Минхо не позволял себе задумываться о том, насколько Джисон ему дорог. Если он станет думать об этом, то снова потеряет контроль и погрузится в отчаяние, потому что Джисон его центр мира — все имеет смысл, если это связано с ним. Джисон его яркий лучик — все становится выносимее, теплее, лучше, радостнее, если с ним. Джисон его безумная белка — все превращается в приключение, если с ним. Джисон его нежный любовник — все плывет и плавится, если это он. Джисон его преданный друг — все бесконечно душевнее и надежнее, если с ним. Джисон его дом, храм, крепость — все самое ценное, дорогое, то, что хочется защищать и укрывать от посторонних глаз, связано с ним. Джисон его точка — после него не будет ничего. Но об этом категорически нельзя было думать, если Минхо хотел сохранить присутствие духа. Физические силы и так были на исходе, поэтому упиваться жалостью к себе и страхом перед будущим у него не было времени. И права. Жизнь не раз учила Минхо контролировать эмоции и разумно расходовать их там, где от них будет польза, а не вред. Его семья была небогатой. Родившись в столице, он быстро это уяснил. После школы он пошел в колледж и рассчитывал выучиться на размытую специальность «менеджера». Унылую учебу разбавляли неожиданно ворвавшиеся в его жизнь отношения с молодым преподавателем. Он был старше всего на пару лет, и Минхо думал, что может ему доверять. Ему рисовали красивые картины будущего, в котором он — младший научный сотрудник, надежное подспорье перспективного профессора экономики, и вместе их возьмут на престижные позиции в Сеульском университете. Поступая, Минхо даже не задумывался о научной деятельности, но если этого хотел он, то почему бы и нет, если вместе. Неожиданно поползли слухи — возможно, они где-то заигрались и потеряли бдительность. Молодой преподаватель тут же нашел девушку и демонстративно сделал ей предложение, отписавшись Минхо в мессенджере, что он не может ставить крест на своей карьере и рисковать. В ответ на это Минхо отправил пикантные фотографии предателя, которые тот слал ученику, и скриншоты их недвусмысленной переписки в администрацию колледжа, а чтобы перестраховаться на случай, если дело захотят замять, развесил распечатки по всем информационным доскам учебного заведения. И отчислился. Что стало с преподавателем, он не знал, но он точно не позволил так просто от себя отказаться. По объявлению в газете Минхо устроился в небольшой аптечный ларек где-то у черта на куличках и какое-то время перебивался скудным заработком заведующего кладовкой, совмещая это с попытками подготовиться к вступительным в другой колледж. На разбитое сердце не оставалось сил, желудок ныл от голода гораздо сильнее. В какой-то момент сердобольный стажер-фармацевт подсказал, что можно барыжить лекарствами, продающимися по рецепту. Район был неблагополучный, и в аптеку частенько заглядывали разные сомнительные личности, представляющие слой потенциальных потребителей таких товаров. Рассудив, что его жизнь и так уже во всех отношениях пошла по наклонной, Минхо стал известен в узких кругах как «мальчик из зельевой лавки», готовый без зазрения совести подделать отчет о списании и продать нуждающимся чудодейственные снадобья. Один раз особо болтливый покупатель с мохнатой грудью, на которой болталась плоская золотая цепь, в шутку сказал, что, чем просиживать жопу в пластиковой коробке, Минхо мог бы тоже самое делать на свежем воздухе, и, к немалому удивлению бандита, Минхо согласился. Чем работать в аптеке без образования фармацевта и каждый день бояться, что нагрянет инспекция, спросить, чем так плох аптечный холодильник, что каждый месяц списаний больше, чем продаж, Минхо предпочел окончательно уйти в теневую зону. Шустрыми ногами разнося «посылки» по оговоренным местам, спустя какое-то время он уже был признан эффективным и беспроблемным работником, а всплывшая информация о том, что он почти получил образование, неожиданно привела к тому, что в один прекрасный день он услышал ехидное: — Поздравляю с повышением, менеджер Ли! — и был назначен управляющим в небольшую, оборудованную на ровном месте, лабораторию. На мгновение Минхо показалось, что путь, который он избрал, был не так плох. В конце концов, он доставил ему больше удовлетворения и гордости своими достижениями, чем то время, когда он мечтал проработать бок о бок со своим возлюбленным предателем до седых волос. Все враз перечеркнул тот случай, когда Минхо, наконец, во всей красе увидел обратную сторону той непыльной работенки, на которую подписался. Ему несказанно повезло, что именно в тот день Пак Чанель устроил диверсию в его лаборатории, позволив ему скрыться без следа. Минхо немного рисковал, всегда нося все свои сбережения и документы с собой, но в тот день он был рад, что у него оказалось достаточно денег, чтобы бежать без оглядки куда глаза глядят, а глядели они в сторону Пусана. К сожалению, Минхо хотелось кушать каждый день, и между возможностью разместиться с каким-никаким комфортом в дешевеньком хостеле и прожить немного меньше голодных дней он выбрал второе. Тем более в круглосуточной прачечной было тепло, пусть и немного влажно, а люди там надолго обычно не задерживались. Устроившись на полставки в круглосуточный магазинчик, Минхо решил позволить себе пищу богов и заказал жареную курочку. Прямо в прачечную. Но день выдался тяжелый, и, дожидаясь заказа, он задремал, а проснулся от пинка в бок и грохота. Несуразный доставщик споткнулся об него, обходя ряд стиральных машин, и выронил коробку с куриными ножками. Драгоценная пища разлетелась по кафельному полу. Минхо хотел было начать возмущаться, что уже заплатил, и отстаивать свои права на курочку, но неожиданно раздалось оглушительное урчание живота доставщика, который недолго думая предложил разъесть на двоих все, что оставалось у него в заплечной термосумке, потому что ему «вообще-то уже на неделю задержали зарплату, и за бензин для мопеда он тоже платил сам, так что они это заслужили». К концу третьей коробки крылышек Джисон попросил его номер. Минхо поколебался буквально пару мгновений, но потом ему показалось даже забавным дать свои контакты этому абсурдному парнишке, подкатывающему к нему, набив щеки курятиной. А потом Джисон приезжал много-много раз, с курочкой и без, они исходили всю округу, накатались на мопеде, сдавшись под неудержимым потоком болтовни Джисона, Минхо тоже рассказал ему о себе столько, что сам первое время оправдывал это эффектом случайного попутчика. А потом Джисон перестал быть случайным.