Ваза с пятнадцатью подсолнухами

Did some bird flap its wings ovеr in Asia? Did some force take you bеcause I didn't pray? Every single thing to come has turned into ashes 'Cause it's all over, it's not meant to be So I'll say words I don't believe Goodbye, goodbye, goodbye You were bigger than the whole sky. Bigger Than The Whole Sky Taylor Swift

Un point, c’est tout. L’amour en Solitaire Juliette Armanet Чанбин оправил ворот пестрой рубашки перед зеркалом. Он уже около пятнадцати лет верой и правдой служил Христофору Ли, сопровождал его в многочисленные поездки и был его несменяемой тенью на светских вечерах. Но эта поездка отличалась от остальных. Они ехали не почтить своим визитом каких-то зарвавшихся шишек, чтобы элегантно напомнить им об их месте в цепочке питания, и не убедиться, что на плантациях дела идут как положено. На этот раз они прибыли в Латинскую Америку повидать старых друзей. Пятнадцать лет назад Чанбин едва не рассорился со всеми оставшимися в живых товарищами, потому что одинокий потерявшийся ребенок, искавший и не находивший тепла, так печально умер, оставив после себя только ворох записок и воспоминания, за которые стыдно. Тогда Бан Чан дождался, когда гнев Чанбина поостынет, и поручил ему отправиться в Австралию, передать записку отцу покойного. Это отрезвило Чанбина. Возможно, суета, связанная с препровождением умерших в последний путь, нужна как раз для того, чтобы не свихнуться от тоски? Чанбин налегке сел в самолет. Ценный груз не весил и пары граммов и легко умещался в бумажнике, неприлично розовая, вырвиглазная записка с кучей восклицательных знаков. Видимо, Бан Чан все же предупредил Христофора о визите Чанбина. В аэропорту его ждала машина, чтобы, как когда-то их троих, теперь доставить его одного в необъятное поместье. В пути было тяжело не думать и не винить всех, начиная от сонбэнима палача Ким Тэ и заканчивая нерадивым отцом, толкнувшим Феликса в его отчаянные странствия, завершившиеся в скромной фарфоровой урне. Временами Чанбину казалось, что ему даже не страшно будет умереть от рук приспешников Христофора, если он успеет высказать все, что думает об австралийском наркобароне. Но странная мысль, что сейчас он представляет Феликса и как его друг не должен опозорить компанию, с которой тот связался, заставила его поумерить свой пыл. Чанбин планировал с честью вручить Христофору последнее послание его единственного сына и вернуться в Корею первым же рейсом. Надежда на то, что Христофор Ли проявит эмоции, быстро канула в Лету. Конечно, Чанбин и не ждал, что убитый горем отец станет заламывать руки или бросится на пол, но он, кажется, почти не изменился в лице, прочитав послание на клочке розовой бумаги, а затем отложил его в ящик стола. Словно он каждую неделю получал такие записки и сыновей у него были десятки тысяч. Радушный хозяин поместья гостеприимно предложил Чанбину остаться на ночь, чтобы утром отправиться в обратный путь. Злость на то, что отцу было наплевать на сына даже после смерти, подтолкнула Чанбина принять приглашение. Он намеревался потребовать к ужину того же вина, каким угощал его Феликс в их прошлый приезд, и опустошить закрома старого напыщенного индюка, который, похоже, кроме своих драгоценных богатств, ничего не ценил в этой жизни. Прогуливаясь, а точнее злобно шаркая ногами по раздражающе мраморному полу после ужина, Чанбин заметил в коридоре какое-то суетящееся шевеление и, заглянув в одну из комнат — как он вспомнил, бывшую комнату Феликса, — увидел, как горничные примеряют к огромному ростовому портрету широкую черную ленту. Чанбин в отвращении рванул прочь, вскоре погрузившись в размышления о том, что Феликс жил в комнате, где из обстановки был небольшой стеллаж, кровать и стул в качестве подставки под урну с прахом Хенджина, а здесь его покои были сплошь хаотично увешаны золотыми подсвечниками, картинами, плакатами, декоративными панно и барельефами, шторы драпировались массивным нагромождением ткани, а кровать была, кажется, по размеру больше, чем вся его комната в Корее. Ему все это было так не нужно, на самом деле. Утром горничная разбудила Чанбина ни свет ни заря, вызывая на ковер к Христофору. Раздраженный тем, что прервали его сон об их славных посиделках ввосьмером, Чанбин явился в кабинет мрачнее тучи и, только заметив в руках хозяина дома розовый стикер, а на столе — другой такой же, спохватился, что ночью его обокрали. — А ты был близок с моим сыном, не так ли? — лукаво улыбнулся Христофор Ли. — Вам не кажется, что читать чужие письма — это подло? — с вызовом прорычал Чанбин. — Верните! — «Подло»? Мальчик мой, разве ты еще не понял, в каком мире вращаешься? Или убивать людей и продавать яд, который убьёт их за тебя, не подло? — Чанбин молчал, поэтому Христофор усмехнулся и оправил на кончике носа изящное пенсне. — Лучше объясни-ка мне, кто такие эти «Джинни» и «Ким Тэ»? Полагаю, пассии моего сына? Из-за которых он покончил с собой? — Вы ничего не знаете о его жизни, — выдавил Чанбин, закипая от злости и страха за записку в тонких пальцах Христофора. — Верно, сын мало чем со мной делился, — тот отложил пенсне и посмотрел на Чанбина в упор. — Поэтому я спрашиваю тебя. А тебе надобно отвечать на вопрос, а не читать нотации старшему. — Да, это были люди, которых он любил. По крайней мере Джинни. — А что же «Ким Тэ»? Стало быть, это тот, кто «не смог отдать ему свое сердце, потому что оно уже принадлежало другому»? Чанбин на секунду подумал, что Христофор все же держит в руках не его записку, а предназначенную ему самому. — Значит, этот «Ким Тэ» выбрал другого и еще жив? Похолодевший тон Христофора заставил Чанбина напрячься. Он окончательно разочаруется в этом человеке, если окажется, что теперь, когда Феликсу уже стали безразличны дела живых, отец решит мстить за разбитое сердце сына. — Феликс просил никого не винить, — отчеканил Чанбин. — И снова ты читаешь нотации старшим, а? — ухмыльнулся Христофор Ли. — Похоже, ты был очень предан моему сыну. У Чанбина промелькнула мысль, что они никогда не оценивали отношения в банде такими категориями. — Ты ведь человек Бана, верно? Оставайся у меня. Когда придет время, если захочешь, сможешь вернуться. Сейчас тебе все равно нечего делать в Корее. Составь компанию осиротевшему старику. И хотя слова Христофора звучали как что-то среднее между просьбой и шантажом, Чанбин понимал, что это по меньшей мере приказ, если не угроза. Похоже, этот человек действительно не умел разговаривать иначе. Неудивительно, что Феликс сбежал из этого холодного и безответного дома. Чанбин планировал вернуться в Корею первым же рейсом, но передумал. Теперь что здесь, что там, что где-то еще — все едино. Их банда распалась, и они пошли каждый своим путем. Путь подле Христофора не казался худшим из вариантов. Так пролетело пятнадцать лет. Временами Христофор звал его поговорить о Феликсе, временами они с Саном, по-прежнему работавшим в имении, выпивали на террасе, если совпадали нерабочие часы. Сан немного раздражал, но с ним тоже можно было вспомнить Феликса. По прошествии пятнадцати лет Сан уже был женат и растил шумного мальчишку. Когда Чанбин узнал об этом, то не удержался от, как ему казалось, обоснованного вопроса, на что Сан только пожал плечами: — Тогда с господином Феликсом? А, это было детским баловством! Мы были глупыми, и гормоны играли. Чанбин задумался о том, что, при всем легкомыслии, Феликс временами был не в пример серьезен. Сейчас Чанбин тоже был не в пример серьезен, пока они поднимались по извилистой грунтовой дороге под сенью буйной южноамериканской растительности, к маленькой частной винодельне. Машины едва ползли, тщательно оттормаживаясь на ухабах. Христофор Ли на заднем сидении пренебрежительно играл пальцами по набалдашнику трости, игнорируя излишне пестрый вид за окном. Залитая солнцем небольшая парковка перед массивной каменной аркой, выложенный брусчаткой дворик, ухоженные цветы в клумбах и металлическая ковка, изображавшая виноградные лозы. Над аркой и на входе в дом — логотип в виде подсолнуха. Чанбин открыл Христофору Ли дверь, затем принял из рук одного из телохранителей сверток золотого шелка и направился вслед за бойким стариком ко входу в винодельню. Звякнул колокольчик над входной дверью. Чанбин узнал бы эту мохнатую голову, даже увидев мельком с сотни метров, но сейчас их разделяло всего несколько шагов и стойка из массивного дерева. По правде говоря, хоть Чанбин никогда не сомневался во всесилии Христофора Ли, он не ожидал, что отыскать бывшего союзника будет так легко. Да, пускай прошло больше пятнадцати лет, ему все равно не верилось, что по истечении такого существенного срока он сможет войти и увидеть этого человека, как будто не было всех этих лет. Ким Тэ повернулся на звук, но, видимо, не узнал посетителей. Чанбин усмехнулся про себя. Неужели этот человек действительно начал с чистого листа, сидит здесь, торгует вином и даже не вспоминает о тех роковых годах? Пака видно не было. Тэхен, который до этого в плетеном кресле наслаждался полуденной безмятежностью, когда под выжигающими лучами суета и шум прижимались к цветущим зарослям и стрекочущий гомон цикад заполнял сочный воздух, поднялся на звон, чтобы встретить гостя. — Добро пожаловать! — он поприветствовал посетителя по-испански — за столько лет жизни на чужбине волей-неволей выучишь основы местного языка — и прислушался, готовый сложить образ собеседника из звука его шагов, голоса и манеры речи, шороха одежды при телодвижениях. — Эгхем! Уважаемый, это так вы посетителей привечаете? — проскрипел Христофор, внимательно изучив лицо мужчины в темных очках. Чанбин удивленно покосился на своего благодетеля. Чем дольше он жил и служил при Христофоре, тем больше убеждался, что Феликс был во многом похож на отца. Христофор Ли умело сменял маски, играя на гранях высокомерия, властности, насмешливости, презрительности, безразличия, холодности, шутливости, в зависимости от обстановки, настроения, собеседника и желаемого эффекта. Его никогда не смущало, если возникала необходимость примерить новую маску: перед напыщенными чиновниками он был сама обходительность, а перед бизнес партнерами становился едким шулером. Вот и сейчас, даже тон его голоса изменился, стал более стариковским, словно Христофору было глубоко за семьдесят и его потряхивало от Паркинсона. — Ты тут за главного, а, милок? — он приблизился к стойке, нарочито громко отбивая по брусчатке тростью. — Кто ж с клиентами через очки разговаривает? Никакого уважения к старшим! Пожилой. С тростью. Поступь легкая. Не один. Кореец? Достаточно долго после эмиграции они избегали любого контакта с соотечественниками, а в каждом прохожем азиатской внешности на улицах Буэнос-Айреса им мерещился Хосок. В свое время ему удалось настичь даже Чи Сэн Хуна, неуловимого наркобарона, правителя индокитайских джунглей. Но проходил год за годом, а за ними не приходили. Постепенно они перестали вздрагивать при звуках родного говора. Если он сейчас оскорбит ворчливого деда, по корейской диаспоре расползется дурная слава об их заведении. — Прошу простить, не увидел сразу, — Тэхен послушно снял очки и вежливо улыбнулся, повернув лицо на голос. Переломный день не стал для них с Чимином неожиданностью, поскольку они начали готовиться к нему морально и физически заблаговременно, когда стало ясно, что хирургическая операция не остановила развитие заболевания. И все же первый год Тэхен не выходил дальше их садика. Даже в знакомой обстановке он чувствовал себя беспомощно и униженно. Только на второй год он позволил Чимину вывести себя под руку на пешую прогулку по поселку. На третий — научился передвигаться с тростью самостоятельно. На то, чтобы психологически привыкнуть к новому состоянию, ушло еще несколько лет. Но принять уязвимость и уродство он так и не смог. Чанбину с самого начала показалось, что в поведении Ким Тэ было что-то странное, но когда тот снял очки, все вмиг прояснилось. Возликовал бы Джисон, узнай он, что человек, лишивший его глаза, полностью ослеп? На лице не виднелось никаких шрамов, поэтому Чанбину оставалось разве что предположить, что это — последствие болезни. Воистину, карма — пугающая штука. Христофор пристально разглядывал лицо Ким Тэ несколько секунд, и его глаза ненадолго утратили насмешливый запал. Значит, этот жалкий слепец — человек, в чьем сердце не нашлось места для его сына? Смешно и трагично. — Ух и рожа у тебя, мил человек! Еще и инвалид? — он повернулся к Чанбину, который, впрочем, знал о недуге Ким Тэ не больше, чем сам Христофор. — Это ты ее правильно патлами до половины прикрываешь, эгхем! И надо же такое кому-то… Чанбин предупредительно откашлялся. — Да знаю-знаю! Не ворчи, зануда! Надо же на старости лет посмотреть, чем молодежь увлекается, — Христофор Ли похоже, снова упивался своей ролью в разыгрываемом аудиоспектакле и, отмахнувшись от Чанбина, проследовал к фотографии в широкой рамке. — Ох, батюшки! А это, никак, твой спутник жизни с тобой? Ох, губошлеп какой-то щекастый! Мой сынок покрасивее уж, да! Комментарий, кажется, относился к портрету на комоде за прилавком. Они обновили фотографию недавно, когда в их семье произошло пополнение, и Тэхен своими глазами уже не увидел нынешний снимок. — Ну и плодятся же уродцы всякие! Настоящий, живой, Тэхен не посмотрел бы на возраст собеседника и ответил на оскорбительную насмешку физической силой. Но настоящий Тэхен потерял любимого, имя, статус, родину, здоровье и в конце концов — себя. Он лишь надел очки обратно. — Желаете чего-нибудь конкретного? Могу я порекомендовать? — Желаем-желаем! Несите ваше самое отборное! Да чтоб сладенькое! Попробуем-с, — Христофор торжественно простучал тростью в направлении столика, за которым решил разместиться. — Да уж, тесновато у вас тут! И сквозьняки, мда… — Как скажете… — процедил сквозь зубы Тэхен и нащупал свою трость у прилавка. По знакомому маршруту он свернул к погребу и спустился по лестнице в стылое помещение. После духоты улицы прохлада камня приятно остужала. Где-то в левом углу позвякивали бутылки. — Душа моя, дай, пожалуйста, красное сладкое, желательно пятилетнее. А то приперся дед такой противный, строит из себя сомелье, еще и кореец. Грохот слева прекратился. У правой стены громыхнула верхняя полка стеллажа. В руку вложили запрошенное вино. — Так может, он реально сомелье? Ай, как не вовремя, Диего только уехал в город. Ладно, посмотрю, что у нас там по мясу, и поставлю асадо на парилью пока. Вопреки надеждам Тэхена, язвительные реплики от предположительного сомелье не прекратились и после того, как ему подали вино и свежее мясо на гриле. — Сынок мой сладенькое все больше любил, — Христофор кивнул на бокал, когда тот оказался перед ним на столе. Затем, ловко ухватив пальцами ножку, поднес его к носу, вдыхая букет. — Ох, вы его что ли в бочке из-под сардин настаивали? Эгхем! Ну, поглядим-с! Сделав небольшой глоток, кажется, только промочив сухие губы, он тут же со звоном отставил бокал. — Ну и поило! И как мой сынок мог таким ужираться? Пропащая душоночка! Принесите сухого-ка лучше! Это же гадость какая-то! Если Чимин прав и их удостоил визитом сомелье, да еще и из Кореи, то они близки к провалу. — Могу предложить наше фирменное, красное сухое. Мы производим его из мальбека, который сами выращиваем. Когда они чуть пообвыклись и наладили быт — поначалу им пришлось затихариться и не светить офшорами, потому Чимин, подавив гордость, устроился бухгалтером в поселковую администрацию, а Тэхен занялся обустройством и ремонтом дома — он увлекся садоводством. Он не ожидал, что использовать садовые инструменты по их прямому, созидательному, назначению будет настолько сложно. Саженцы требовали времени и терпения, ростки нуждались в трепетном внимании, цветы капризничали. Впрочем, Тэхен и не мечтал о райских кущах — ему было достаточно яркого забора несгибаемых подсолнухов, изящных клумб с астровыми соцветиями и скромной рассады маргариток. И миртового деревца на террасе их домика, которое упорно отказывалось цвести — наверное, оно, он считал, что Тэхену слишком рано. Он готовился к цветению, но смиренно ждал и не торопил естественный ход вещей. — Неси-неси, — отмахнулся Христофор, тем временем снова отхлебывая из бокала и снова морщась от отвращения. Когда Ким Тэ снова скрылся за шторкой, очевидно, обозначавшей путь в подсобку, Христофор повернулся к Чанбину. — Так это он что ли? — Да. Без сомнений, — кивнул Чанбин. — Да уж, — вздохнул старик. Когда Ким Тэ, постукивая тростью, вернулся с бутылкой другого вина, Христофор уже с отвращением прикончил сладкую виноградную жижу в своем бокале. Отхлебнув предложенного фирменного вина, он снова зашипел: — Ну и кислятина! Прям как твоя физиономия, господин Ким Тэхен! — он со звоном отставил второй бокал. — Да ты на меня не серчай! Люблю я людей подначивать, и сынку моему это передалось, видать. Тэхен стиснул рукоять трости. Никогда за все эти годы он не желал снова видеть настолько отчаянно. Его будто застала гроза в чистом поле. Если его накрыли мрачные тучи прошлого, убегать бесполезно. Все, что он может, — получше прислушаться и ожидать разряда молнии в виде пули в лоб. — Возьму пять коробок того и пять коробок этого, мальбека вашего. Плачу наличными. Чанбин, уже склонившийся над ухом Христофора Ли, чтобы напомнить ему о рекомендациях фамильного кардиолога, был тут же заткнут очередной отмашкой: — Знаю-знаю! А ты так и передай профессору Паку, что красное вино полезно для сосудов! Что, старик не может позволить себе купить вина и поддержать честный малый бизнес? — после этого он снова обратился к Ким Тэ. — А тебе, господин Ким Тэхен, вот, гостинчик из солнечной Австралии. Мой сынок их по материному рецепту пек, рано мамка его нас покинула. А сейчас и он уже годков эдак пятнадцать в аду чертям хвосты крутит, но уж как смогли напекли. А то, слыхал я, тебе их отведать не удалось. Ну бывай, господин Ким Тэхен. Неприятно было посмотреть на тебя, адиос! Тэхен не слышал своего настоящего имени из чужих уст много лет. Когда они отчалили из Кореи, Засольщик передал им поддельные паспорта, подготовленные по поручению «младшего господина Ли». Данные Феликсом имена были не то насмешкой, не то свадебным подарком: сбоку от фото Тэхена красовалось «Пак Джеки», Чимин по документам стал «Ким Джимми». И только над малым мистер англичанин сжалился, просто сменив ему фамилию и сделав младшим братом Тэхена. Когда в погреб беззастенчиво заявилась тройка ребят крепкого вида и принялась методично выносить ящики один за другим, Чимин выполз наверх: — Милый, ты уверен, что сейчас не происходит ограбление? Тэхен, полностью игнорируя суету вокруг, сидел за столиком на террасе и пальцами мял объемный шелковый сверток. Весомая пачка наличных рядом развеяла опасения Чимина. Он присел напротив, уже успокоенно наблюдая, как очередной ящик бутылок с золотистым тиснением названия «girasol» и минималистичного подсолнуха покидает помещение. — Что у тебя в руках? — в их диалоге использовать вопросы с указательными местоимениями типа «что это?» или «что тут?» было теперь бессмысленно, поэтому Чимин приучил себя выражаться конкретно. — Привет из прошлого. По спине Чимина пробежал кладбищенский холодок. Они не вспоминали прошлое, но ни на минуту не смели его забывать. — Кто? — выдавил он через защемленное горло еле слышно. — Христофор Ли. Чимин привстал и выглянул в сторону въездных ворот. Вдоль дороги выстроился кортеж из тонированных автомобилей, в которые и грузили ящики. Однако ничего предпринимать не стал и невозмутимо занялся уборкой посуды со стола — никакое их действие не может повлиять на уже принятое решение Христофора относительно их судьбы. Зачем на самом деле их почтил визитом престарелый наркобарон, так и осталось для них загадкой. Они давно отказались от прежней жизни и вели скромное существование, о старых знакомых они справок не наводили, честно отринув былые страсти, Феликс давным-давно обернулся пеплом. Разве не смешно со стороны отца пытаться узнать своего сына спустя пятнадцать лет после его смерти? — Господин Ли, Вы задумали этот визит… ради этого? — осмелился спросить Чанбин. Они приехали кортежем из четырех машин, оцепили винодельню, могли разнести ее в пух и прах, но все, что сделал Христофор Ли, — наговорил Ким Тэ гадостей в стиле сварливого старикана и оставил в замешательстве с заказом на кругленькую сумму и тремя килограммами брауни. Христофор Ли усмехнулся, потирая пальцами набалдашник трости. — Я слышу в твоем голосе осуждение, секретарь Со? — Никак нет, просто… — Сын просил не винить никого в его смерти, разве я могу пойти против его последней воли? — он вздохнул с ноткой какого-то горького разочарования в голосе. — Прошло уже пятнадцать лет, а мне в этот день каждый раз вспоминается, как ты стоишь передо мной с этим дурацким стикером. Это даже не годовщина его смерти. Сколько тогда прошло?.. — Я приехал к Вам на четвертый день. — Вот видишь, надо отнимать четыре, чтобы помянуть! Вечно забываю, — старик сморщил губы, невидящим взглядом скользя по проплывающим мимо деревьям. — Этого болезного Бог и так уже наказал. Даже не верится, что мой сын так хотел занять место того щекастого с фотографии. — Вы считаете, что этого достаточно? — А ты становишься все кровожаднее, а, секретарь Со? Ничего, поживешь с мое и поймешь, что настоящая жестокость — позволить врагу медленно и мучительно доживать свой век. Мой сын был никуда не годным оболтусом, это тебе хорошо известно. Но это не значит, что всякая шваль может забыть о нем, как мимолетном увлечении. В этот раз Тэхен сам предложил избавиться от брауни в надежде избавиться и от навязчивой идеи, зерно которой Ли-младший посеял в его голове в их последнюю ночь. Теперь оно взошло на благодатной почве, взрыхленной Ли-старшим. Каждое следующее мгновение все дальше отделяло его от Чонгука. Он верил — заставлял себя верить — что, сохранив его вещи, сохранит их общие воспоминания, но чувства необратимо блекли, а с потерей зрения лицо со старой счастливой фотографии размывалось в памяти. Он завидовал Феликсу, который успел уйти до того, как забыл дорогое ему лицо. Тэхен провел бессчетное количество часов в собственноручно разбитом садике в размышлениях, что же снится Феликсу Ли. И однажды, греясь под закатными лучиками южного солнышка, он понял. Феликс снова ясно и четко увидел любимого — вот почему его губы навечно застыли в блаженной улыбке. — Вон, как думаешь, мирт зацветет в этом году? — Господин Ким, а вы уверены, что это действительно мирт? — фыркнул Чонвон, покосившись на вечнозеленое, но никогда не цветущее деревце у входа в дом. — Уверен, просто, наверное, я как всегда налажал, — господин Ким горько поджал губы, но тут же поморщился и зашипел. — Наын-а, ты совсем решила ощипать дядю Тэхена? — он убрал крохотные пальчики от взъерошенных кудрей, прикрывающих лоб. — По кочкам, по кочкам, по маленьким лесочкам, в ямку — бух! — и пересадил девочку с одного бедра на другое под звонкий смех. Чонвон и Джаюн ежегодно приезжали из Мадрида погостить месяцок в Мендосе. Обычно, пока Джаюн давала выступления в Королевском театре, а Чонвон задерживался допоздна в лаборатории по разработке препаратов для психиатрии, с маленькой Наын нянчилась чета Шим, которая тоже перебралась в Испанию от греха подальше. Родители Джаюн души не чаяли в девочке, равно как и Тэхен. И Чимин тоже, по всеобщим подозрениям. Однажды, когда у младшего поколения все только шло к свадьбе, Тэхен не вытерпел и завел с Чонвоном неудобный разговор. — Ну господин Ким! — последовало в ответ возмущенное восклицание. — Какие дети? У Джаюн карьера, а я еще не зарабатываю достаточно! Да и вообще… вы же знаете, как я отношусь к подобным вопросам… — уже гораздо тише добавил молодой человек — кажется, Тэхен сам был молод совсем недавно. В этом возрасте веришь, что все еще впереди. — Знаю-знаю! — примирительно закивал Тэхен. — Но если все-таки решитесь, было бы замечательно, получись у вас дочка. Будет красивая, как Джаюн. А то знаю я этих мальчишек, ничего хорошего не выйдет! Господин Ким мечтательно отхлебнул пуэра. Чонвон укоризненно покачал головой, подливая кипяток в чайник. Им с Джаюн было далеко даже до мысли о детях. Он был готов носить любимую на руках и ради их здоровых отношений усердно занимался с психотерапевтом, хотя, конечно, Джаюн не догадывалась о серьезности запроса, с которым Чонвон обратился к специалисту. В испанском свидетельстве о рождении девочку назвали Викторией. Чимину добиться записи в загс — в чужой стране, для регистрации однополого брака — было куда труднее, чем Чонвону. Церемония по пожеланию Тэхена прошла закрыто, при минимальном количестве посторонних, хотя в молодости в их паре именно он мечтал об образцово-показательной свадьбе. Свидетелями выступили местный помощник по винодельне Диего и его супруга, от услуг переводчика они отказались. После официальной части они отправились на юг, в горы — Чимин на неделю арендовал деревянный домик в скандинавском стиле на берегу озера, устланного сизым туманом. Чимин опустил иглу в виниловую канавку и хищно прикусил нижнюю губу. Грациозными па он подкрался к Тэхену со спины и соблазнительно скользнул пальцами по крепкой шее. Тэхен повернул голову на шипение пластинки и потянулся к мягкому прикосновению, но Чимин невесомо обогнул кресло, опутывая жертву терпко-вишневым шлейфом, и напал с поцелуем на щеку, гладко выбритую им перед сегодняшним выходом в свет — самому бриться Тэхену пока не хватало физической выучки и моральной готовности, поэтому он вверил свое лицо лезвию в его руках. Чимин ловко избавил Тэхена от очков и принял исходную позицию. — Тэхен-и, ты мой самый ценный зритель, — признался он любимым глазам под густыми ресницами. Чимин замер в ожидании баритона бандонеона в проигрывателе. Медленно очертил босой ступней окружность на теплых половицах. Совершил стремительный выпад носком до тонкой щиколотки Тэхена. И резко отстранился под ехидство скрипки. Они снова вдвоем. Глаза в пышной кайме снова восхищенно внимают его изящным движениям. Им снова шестнадцать. А расставание, разлука и многолетняя боль — не более чем дурное сновидение, порожденное волнением перед итоговым экзаменом. Чимин завершил танго в соло, окрыленно раскинув руки, под одиночные восторженные овации и сдержанные всхлипы. Он ласково обвил запястье со старыми шрамами и увлек Тэхена за собой к патефону. Передвинув иглу на дорожку вальса и размяв свое ноющее колено, он утер слезы с пушистых нижних век и поместил ладонь на сутулую спину, шлепнув по лопатке. — Все, Ким Тэхен, хватит отлынивать, нам еще к выпускному нужно вальс выучить! Они снова вдвоем. Им снова шестнадцать. В заиндевелом окошке — сиреневый рассвет над горами и танцующие хлопья снега под фонарем. А впереди — только небо, ветер и радость.

***

Бан Чан провел за решеткой восемь лет, Минхо — три года. Это была мизерно низкая плата за их злодеяния: убийства и разбой, хранение наркотиков и торговлю ими, организацию проституции, похищения людей и членовредительство, нелегальную иммиграцию и подделывание документов, теракты, вымогательство, нелегальную видео съемку, вторжение в личную жизнь и, в конце концов, организованную преступность. Вечером того дня, когда Чанбин отправился в Австралию, чтобы сообщить Христофору Ли скорбную весть, Минхо заглянул к Бан Чану: — Хен, ты как? Тот поднял на него осунувшееся лицо. — А какие варианты? — Ну, если сравнивать с Феликсом, то ты вот бодрячком, — Минхо попытался съязвить, но Бан Чан не отозвался на колкость. Да. Это было несмешно. Феликс ведь действительно, в самом деле, глупым и неизбежным образом умер. Его холодное тело лежало на диване в их гостиной больше суток, пока Бан Чан выкупал внеочередное место в крематории. Его холодное тело принес палач. И палач просил позаботиться о нем, словно осуждал их. Какое право он имел осуждать их, он, убийца, живодер и мучитель? Неужели они были ничем не хуже?.. — Прости. Я знаю, ты очень заботился о нем. — Видимо, все же недостаточно. — Хен, не вини себя!.. — Минхо было больно видеть, как убивается Бан Чан, но так же, как после смерти Хенджина они должны были сосредоточиться на живых, сейчас было не время для долгих панихид. — Это хорошо, что ты зашел, Минхо-я, — откашлялся Бан Чан после небольшой паузы, во время которой посмеивался над словами Минхо. «Не винить себя»? А кого тогда? Лидер — это тот, кто берет на себя ответственность. — Я как раз хотел с тобой поговорить. Выслушав слова Бан Чана, Минхо сцепил руки, стараясь не выдавать, как от пробежавшего по коже холодка его начало потряхивать. — Хорошо, хен. Я согласен. — Тогда на тебе разговор с Джисоном. Это лучшее, что мы можем сделать в сложившейся ситуации. — Он с тобой не согласится, — усмехнулся Минхо, скривившись. — Но, хен, если ты и правда пройдешь по всем статьям, о которых договорился с Пак Джиненом, тебе светит пожизненное. Или смертная казнь. — Тем лучше, — неестественно рассмеялся Бан Чан. — У меня будет больше времени, чтобы выполнить приказ господина Ли. Это меньшее, что я могу, чтобы искупить вину перед отцом Ликси. — Но разве ты не собирался наказать Варая по закону? — Думаю, теперь этого будет уже мало. Минхо-я, это не обсуждается. Бинни успел уехать, пусть не возвращается, Джисон, Сынмин и Чонин пройдут как жертвы. Главное, убеди Джисона свидетельствовать против нас. Минхо поджал губы и медленно кивнул. — Хен, ты же ничего не скрываешь? — спросил он напоследок, уже поднимаясь и направляясь к двери. — Спустя столько лет у нас случился кризис доверия? — усмехнулся Бан Чан. Минхо тоже усмехнулся и откланялся. Но Бан Чан скрывал. Во время допроса он настоял на том, что принудил к вступлению в банду всех, включая Минхо. Благо, свидетельства о том, что ранее Минхо работал на Чамчви, не фигурировали в деле. Лгать в темной комнате без окон, один на один со следователем и непрозрачным стеклом, за которым наверняка скрывался кто-то и наблюдал, было на удивление легко. Бан Чан знал, что Минхо, который сдался вместе с ним и, наверное, находился где-то по соседству в одной из допросных или ждал своей очереди в изоляторе, не взбрыкнет. Его на свободе будет ждать Джисон, он не попытается взять на себя больше вины, чем они договорились. Планы Бан Чана же, напротив, больше не имели ничего общего с волей. Он должен сдержать обещание, данное отцу Феликса, и расправиться с самозванцем, перешедшим дорогу другу Христофора Ли. Слушания, тяжбы, дачи показаний, повестки, снова слушания, снова заключения адвокатов и прокуроров… Джисон, Сынмин и Чонин ходили в суд, как на работу, но в конце концов поняли, что Бан Чан давно планировал все это. Шутка ли? Одноглазый бандит, вселявший страх в мелкие банды, хакер, раздобывший больше засекреченной информации, чем корейская разведка, и соучастник убийства были признаны жертвами и даже получили компенсацию? Прокурор бы не отпустил их так просто, не избавился бы от злополучных досье на них, если бы у Бан Чана не нашлось каких-то весомых рычагов давления. Смягчающие обстоятельства были смешными: два отпетых бандита пришли сдаться с повинной? Благо, Сынмин, ничуть не раскаивавшийся, в отличие от хенов, в содеянном, упорно блокировал разрастание общественного резонанса в соцсетях. Хотя, по правде говоря, громкое дело Варая Ким Намджуна еще не отгремело, поэтому арест и суд над Бан Чаном и Минхо прошли относительно тихо. Благодаря Пак Джинену, Бан Чан оказался в той же колонии, что и Варай, а Минхо определили в другое место заключения. Так было лучше для него, чтобы, в случае чего, нельзя было уличить Минхо в пособничестве Бан Чану. С первых же дней в камере Бан Чан понял, что тяготы жизни снаружи были ничтожны в сравнении с выживанием за унылыми стенами. Скорее всего, не имей он конкретной цели, он бы не выдержал этого. Но даже после очередного избиения, следовавшего за изначально неравным поединком с матерыми головорезами, Бан Чан видел перед глазами мертвенно-бледное веснушчатое личико, ощущал на руках посмертную тяжесть тела прежде грациозного танцора и чувствовал укоризненный взгляд единственного глаза. Да, Ким Намджун напрямую не был причастен ни к одному из этих несчастий, но он тоже лидер. И как лидер должен взять ответственность на себя. Заточки и поединки один на один в качестве вариантов Бан Чан даже не рассматривал. Варай был крупнее его, а главное — он не знал, сколько надзирателей подкуплены бывшим бизнесменом, чтобы приглядывать за ним в оба. Кроме того, Бан Чан не планировал прибавлять себе срок. Все, что ему было нужно, — исполнить свой долг перед Христофором Ли. — Хен! Детка! — Джисон выкрутил звук телевизора на половину громкости, так что стало слышно даже в самых отдаленных уголках их укромной квартирки. — Это разве не там Чан-хен? По телевизору шло экстренное включение из колонии в пригороде Сеула. Миловидная девушка-репортер с экрана, едва ни срываясь на крик, сообщала, что над территорией исправительного заведения поднимаются клубы черного дыма. Сообщалось, что в здании прогремел взрыв. Позже в тот же день сообщили о первых жертвах и предоставили некоторые подробности происшествия: в котельной произошла утечка, и один из газовых баллонов взорвался, вызвав цепную реакцию. В момент инцидента в помещении находилось трое заключенных. Все умерли на месте.

***

— «Наполеон, зная, что никогда не увидит целиком задуманного им сада, как-то сказал: “Однажды посетители смогут воспользоваться той тенью, которой нет у нас”», — завершил чтение эпилога Чимин — теперь за их старинный ритуал перед сном отвечал он. — Я бы тоже хотел, чтобы наш сад продолжал цвести после моей смерти. В нем Наын сможет наслаждаться тенью мирта, которой нет у нас. Возможно, помянет меня добрым словом разочек. Чимин, — Тэхен нащупал теплую руку и накрыл ее заскорузлой ладонью, — пообещай мне, что сохранишь наш сад даже без меня. Чимин сковырнул уголок твердой обложки увесистого тома. Ему хотелось спросить: «о чем ты говоришь?» или «к чему ты ведешь?», но он уже знал ответ, потому что Тэхен начинал этот разговор не первый раз. — Обещаю, милый. И каждый раз Тэхен не видел его слез.

***

Бан Чан провел за решеткой восемь лет, но, выйдя на свободу вместе с партией других заключенных, к которым пришли друзья или члены семьи с пакетиками тофу, он почувствовал опустошение. Куда ему теперь идти и что делать? У него не было ничего и некуда было идти. А главное, он больше не хотел, чтобы кто-то пострадал из-за него. Если заключенный отказывается от свидания, его никто не может заставить. Поэтому однажды попытки старых друзей — тех, кого он подвел, — добиться встречи с ним прекратились. Сначала он не распечатывал их письма, но потом, решив, что все равно не станет отвечать, прочитал их все. Многое изменилось за восемь лет, и это лишь укрепило уверенность Бан Чана в решении больше никогда не тревожить тех, кто начал жизнь с чистого листа. Джисон дождался Минхо. Он устроился уборщиком в центр реабилитации наркозависимых. А еще отмыл свою долю заработанных на продаже «тамагочи» денег, инвестировав в акции «Ян Био Фармасьютикалс», и к освобождению Минхо скопил немного на оплату первого семестра в Сеульском университете. Сейчас, когда Бан Чан ступил за порог исправительного заведения, Минхо, должно быть, уже получил степень магистра. Правда, письма обрывались, и было неизвестно, пошел ли тот в аспирантуру, но за Минхо с Джисоном Бан Чан теперь уж точно мог быть спокоен. Чонин, последовав совету Сынмина, с анонимной странички слил Ху Тао свою собственную историю, и тот, недолго думая ухватившись за очередной эксклюзив, вскоре выпустил видео «Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны ДЕТИ ЧЕБОЛЕЙ», в котором рассказывалась загадочная история смерти владельца «Ян Био Фармасьютикалс» и его жены, а также история мальчика, доставленного в католический приют из реанимации. Вскоре после выхода видео Ян Чонин сам опубликовал ролик с обращением к общественности, уже гневно продвигающей хэштеги #справедливость_для_ЯБФ, #ян_чонин_возьми_свое, #ян_био_законному_владельцу и прочее в таком духе. И хотя Чонину тоже пришлось изрядно помотаться по всевозможным инстанциям, спустя несколько лет он все же сумел пожать руку исполнительному директору «Ян Био Фармасьютикалс», склонившемуся в почтительном приветствии нового, законного владельца.

***

Чонин по-прежнему ни о чем не сожалел и даже спустя годы не раскаивался в содеянном. Если историю пишут победители, то кисть однозначно сейчас была в его руках. Он был на вершине, на страницах Forbes и в выпусках новостей экономики. Случившееся много лет назад, очевидно, было необходимо, чтобы закалить его, поэтому сейчас он с благодарностью вспоминал все хорошее и не позволял себе думать о плохом. О том, как сидел в канаве на подъезде к складу в Аняне, о том, как, запрыгнув в машину, увидел бездыханное тело Хенджина-хена, о том, как слышал по ночам бесноватые крики Джисона, еще не пришедшего в себя, о том, как переписывался с Чон Чонгуком, притворяясь, что искренне заинтересован, о том, как тот смотрел на него, привязанный к стулу… Обо всем этом Чонин не вспоминал. Он помнил, как бежал от монашек с Хенджином-хеном, как знакомился с ребятами, как ночами корпел над программами с Сынмином, как ел вкуснейшую выпечку Феликса и слушал комично-нравоучительные размышления Бан Чана. Их хорошие времена он вспоминал с улыбкой, потому что там было, чем дорожить. Пожалуй, грустил он разве что оттого, что хены, которые заботились о нем, теперь не позволили ему позаботиться о них. Он знал, что Бан Чан после выхода из тюрьмы вернулся в Пусан и выходил в море с рыболовецким судном. Минхо с Джисоном все еще жили вместе в Сеуле, но с Чонином виделись последний раз несколько лет назад. Чанбин-хен так и не вернулся из Австралии, и связи с ним оборвались. А Сынмин, по слухам, уехал то ли на Тайвань, то ли в Японию. Они разбрелись в разные стороны, чтобы больше не ворошить старые раны. Но Чонин считал, что у него не было ран. Только шишки, набитые жестокими жизненными уроками. Поэтому и бередить было нечего. Он регулярно проверял себя, чтобы убедиться, что не испытывает угрызений совести: покупал цветы и навещал единственную католическую могилу, напоминавшую о прошлом. Она всегда была сиротливо одинока, потому что единственные люди, имевшие к человеку под могильной плитой непосредственное отношение, давным-давно покинули Корею. Но в этот раз на кладбищенской аллее кто-то стоял. Одну фигуру в карминовом приталенном пальто Чонин узнал сразу. Пак Чимин выглядел по-прежнему статно и изящно, только несколько осунулся осанкой. Второго человека Чонин мог бы назвать Ким Тэ, если бы не солнцезащитные очки в пасмурный зимний день и тонкая белая трость. Пак что-то шепнул человеку и направился в сторону входа на кладбище. Неизвестно, сколько эти люди будут здесь находиться, поэтому Чонин счел более целесообразным оставить цветы у надгробия и уйти, пока господин Пак не вернулся. — Чимин? — белый кончик трости пробежался по носкам туфель Чонина в ответ на приблизившиеся шаги. Это действительно был Ким Тэ. Чонин потряс ладонью перед его лицом, почти не изменившимся, за исключением следа какой-то нездоровой истощенности. Действительно слепой Ким Тэ. — Кто бы это ни был, уходи, — Тэхен подтянул трость к себе. — Тебе же сказали уйти. После стольких часов прослушки Чонин мог не только улавливать настроение господина Пака, но и различать его оттенки. — Душа моя, кто это? — Тэхен вынес локоть чуть вперед, чтобы Чимин смог взяться за него. Серое небо отражалось гладкой платиной на их безымянных пальцах. Феликс-хен носил столько всяких колец, но ни одно из них не значило чего-то подобного. — Господин Ян Чонин, — протянул Чимин, окидывая бывшего союзника полным презрения взглядом. — И хватило же совести, — шикнул он, заметив букет подсолнухов в руках убийцы. Слышать «господин Ян Чонин» из уст Пак Чимина было странно, но, скорее всего, он все равно больше никогда ничего от него не услышит. — Давно не виделись, сонбэнимы! — Чонин поклонился. — Знаю, сейчас, наверное, уже поздно об этом говорить, когда мы были у японки, как-то случай удобный не подвернулся, а когда господин Ким заходил передать нам тело Феликса-хена, то слишком быстро ушел… Но просто хотел, чтобы вы знали: смерть Чонгука-хена не входила в наши планы. Я ненавидел вас и его, но никогда искренне не желал ему смерти. — Я же предупреждал, что впредь надеюсь больше не встречаться, — Тэхен лупанул Чонина тростью по середине большеберцовой кости. — Оставляй что ты там принес и проваливай. В Корею они отважились вернуться после того, как с Чимином связалась Дахен и сообщила, что «Хосоки-оппа» отправился в путешествие на Запад, на родину Будды. Маршрут паломничества проходил по святыням храмов Таиланда, Лаоса, Мьянмы и Непала и должен был завершиться в Гималаях. На время своего отсутствия, что могло означать всю жизнь, он попросил Дахен позаботиться о Наён и ее одиноких родителях. Сама Дахен открыла студию танцев для детей, бремя бюрократических процедур как всегда смиренно принял на себя Гаон. Они жили и работали вместе, представляя собой устойчивый тандем — после пережитых потрясений именно стабильность оказалась фундаментальной ценностью, крепко их связавшей. Про других старших Дахен почти ничего не знала — лишь краем уха слышала, что в колонии, где мотал срок Намджун, произошел несчастный случай. Гаон, успевший прослужить под непосредственным началом Варая полгода, отнесся к этой истории с подозрением: человек, который пережил пресловутого Колумбийца, выследил Чи Сэн Хуна и построил собственную подпольную империю, не мог умереть. Вскоре после взрыва в колонии бесследно пропал Сокджин, на протяжении многих лет выступавший защитником предпринимателя Кима. Неожиданным преемником всего оставшегося после громких судебных разбирательств наследия Чамчви стал племянник президента О Ёнгена, владелец Lightsaber О Сехун. Он восстановил клуб «Экзодус» в память о своем товарище Пак Чанеле, который когда-то благодаря связям в Чамчви помог ему и его дяде закрепиться в Сеуле. В мире с президентом О сосуществовала и Хираи Момо. Изящно избавившись от брата, она взяла бразды правления Японией в свои окольцованные рубинами руки. В новом статусе она не могла позволить себе экстравагантные выходки, однако по привычке заигрывала с Дахен при редких встречах, игнорируя шокированные взгляды Гаона. Единственный, о чьей судьбе Чимин и Тэхен знали не со слов Дахен, а из собственного опыта, был Юнги. Однажды Джаюн пригласила их в Королевский театр на премьеру оперы, в которой она выступала в партии сопрано. И в антракте в ложе напротив Чимин заметил знакомую макушку. «Хотел бы я умотать в Европу и, знаете, забуриться в роскошный оперный театр, как показывают в рекламе. Сидел бы там в ложе с деловым видом, как аристократ», — поделился своей мечтой Юнги на первой для Чимина чайной церемонии. Тогда они вчетвером в знак всеобщего примирения распили чайник пуэра. Они с Тэхеном до сих пор покупали этот пуэрный сорт. В тот вечер они решили, что не напоминать Юнги о своем существовании — меньшее, что можно сделать для искупления вины. Хотя утомительный перелет занял сутки и было бы рационально остаться подольше, на пребывание в Корее они отвели лишь пару дней. В первый день они навестили Дахен с Гаоном, во второй — Чонгука. Прогнав Ян Чонина прочь, Чимин позволил Тэхену побыть с надгробием наедине и тихо расположился на мерзлой скамье в отдалении. Как и тогда, с далекого берега, омываемого неосязаемой пеной, ворошившей известняковые ракушки, доносился терпкий аромат йода. Зато одинокая сосенка, раньше совсем хрупкая, теперь разрослась и скривилась под морскими ветрами.

***

Близился его день рождения. Каким-то чудесным образом отпуска Чонвона и Джаюн тоже обычно выпадали на это время. Чимин с утра пораньше хлопотал на винодельне, чтобы освободить время к семейному застолью вечером. — Все, милый, не скучай, я постараюсь быстро. Заодно прихвачу из погребка наше лучшее вино, — Чимин легко чмокнул Тэхена в щеку и накрылся соломенной шляпкой. — Чимин! — Тэхен окликнул его и взволнованно ухватил за руку. Он нервно покрутил колечко на точеном безымянном пальце и робко поднял глаза — дома он не носил очков. — Я люблю тебя. Ты ведь веришь мне? — Конечно верю, милый, — Чимин улыбнулся настолько широко, чтобы улыбку можно было услышать. В начале осени Тэхен всегда становился особенно сентиментальным. — Всегда верил. Тэхен прощупал каждый ноготок и пальчик. — Спасибо, что всегда верил. И всегда понимал. И всегда любил, — он медленно отпустил руку. Чимин довольно снял шляпу и с ящиками бутылок в охапку сразу направился на задний двор, в сад. По пластинке в проигрывателе умиротворенно прогуливались звуки гармоники. Тэхен, откинувшись на плетеную спинку, сидел лицом к поросли подсолнухов. Через золотистые лепестки с запада пробивались рыжие лучи и опускались на смуглую кожу. — Будем сегодня проверять, как хорошо ты знаешь виноград, который сам же выращиваешь, — Чимин брякнул ящик с набором вин за несколько лет на стекло столика. Тэхен всегда хвастливо заявлял, что сможет точно определить год урожая, но Чимин уже предвкушал, как он посыплется на первом же глотке. Тут он заметил бокал с бордовыми ручейками на стенках и пустую упаковку алпразолама. На деревце у входа в дом распустились пушистые звезды.

***

Когда похоронная суета, которая, как бы подавляюще ни ощущалась, все же не позволяла Чимину, запершись в комнате, сутками напролет раздирать предплечье в кровь, завершилась, Чонвон настоял, чтобы хенним перебрался к ним в Мадрид как минимум на первое время, чтобы быть под присмотром. Хотя и без того миниатюрный хенним весь уменьшился и исхудал и занимал совсем мало места, с его переездом их светлый просторный дом утонул в зыбучем болоте неутешного горя. Наын опасливо избегала поседевшего дяди Чимина, ставшего пугающе молчаливым. Хенним каждый вечер добросовестно присоединялся к их семейному ужину, но всегда удалялся до первого блюда с надрывно сдержанным «Прошу меня простить» и не покидал комнаты до следующего дня. — А ты знал, что королева Виктория соблюдала траур по мужу до конца жизни? — как-то спросил Чимин Чонвона, когда тот заглянул проведать его. — Разве не глупо? — повторил он свой вопрос, который когда-то давно задал Чонгуку. Как же глупо. После всех испытаний; после свадебной клятвы; после счастливых лет. Тэхен вновь оставил его. Сбежал из дома. К Чонгуку. Чимин безумно расцарапал правое предплечье — левое уже было разодрано до мяса. Не нужно было протягивать ему руку в раздевалке. Не нужно было звать его в гости. Не нужно было говорить с ним в подсобке. Не нужно было давать ему шанс. Не нужно было сходиться с ним. Не нужно было прощать измену. Не нужно было жертвовать всем ради него. Не нужно было выбирать его смыслом жизни. «Так и хочется прострелить тебе виски и посмотреть, потечет оттуда кровь или у тебя там один яд? Но тогда он будет любить тебя вечно». Та мелкая дрянь оказалась права. Чимин истерично захохотал. — Феликс Ли, ха-ха-ха! Мы с тобой два идиота, ха-ха-ха! Все это время он любил Чонгука, ха-ха-ха!

***

— «Я верю, что там мы должны стоять вдвоем», — Чимин прикрыл уставшие от постоянных слез глаза. Соленая капелька сорвалась с челюсти и растворилась во влажном тумане брызг Игуасу. — Вдвоем, милый, да? — он стиснул в объятиях фарфор, ослепительно белый в иссиня-черной ночи, и уперся мокрым подбородком в холодную крышку, смотря на переливающиеся серебром под лунным сиянием клубы, извергаемые ревущими недрами. Чимин бережно отложил крышку на землю, будто ему еще не все равно. Зачерпнул хрупкое содержимое левой рукой, на которой он теперь носил два одинаковых кольца: свое — на безымянном, его — на большом. Сжав кулак до боли, затем все-таки раскрыл ладонь — прах свободно выскользнул сквозь пальцы. — Ну вот, снова ты бросил меня, — усмехнулся Чимин онемевшими губами в ответ на столь ветреное прощание. Тэхен всегда бросал его так беспечно. Когда урна опустела, Чимин так же бережно отставил на землю и ее. — Наконец ты по-настоящему свободен, мой милый. Он перелез через заграждение и гневно до хрипоты взрыдал в клокочущую пучину: — Ненавижу тебя! Повернувшись к водопаду спиной и воздев размытый взор к безмолвной луне, сипло прошептал: — Но люблю больше. И уверенно шагнул в бездну.

Мальчик с большими глазами под пушистыми ресницами задорно подмигнул ему. — Ким Тэхен. Чимин застенчиво улыбнулся и в ответ протянул руку. — Пак Чимин.

***

Попрощавшись с Ян Чонином-хеном, Чонвон радостно сбежал по ступенькам высотного стеклянного здания с вывеской, гордо гласившей «Ян Био Фармасьютикалс». Национальный лидер в области фармацевтики согласился стать корейским дистрибьютором препарата, над созданием которого он с командой так долго корпел в своей испанской лаборатории. Как выяснилось, с директором Яном их связывает не только любовь к своему делу, но и крайне специфическая альма-матер. Иногда отголоски прежней жизни давали о себе знать угнетающими флешбэками, о которых они могли рассказать только друг другу. Делили они свое непростое прошлое и с еще одним человеком. — Господин Чон, мне искренне жаль, но господин Ким и хенним не смогли навестить вас лично в этот раз. В качестве извинений я принес вам подсолнухи из сада, который своими руками разбил господин Ким, — Чонвон почтительно возложил ярко-желтый букет к надгробию. Перед смертью хенним привел в порядок все документы и оформил завещание, передав винодельню и сад ему. — Хоть мы никогда не встречались, мы выросли в одном приюте. Именно благодаря вам господин Ким меня спас. Знаете, наша обитель научила меня не верить в бога, но я все равно надеюсь, что теперь вы все вместе счастливы где-то там. Чонвон вытащил из сумки рамку с фотографией, которая упорно продолжала висеть на холодильнике даже в Аргентине, и, окинув ее взглядом в последний раз, аккуратно установил на мраморе. — Милый, ты скоро? — мягко окликнула его Джаюн со скамейки. — Уже иду, душа моя.

***

Над решеткой ажурными струйками вился сизый дымок, а на запах жареного мяса на крышу сбежалось полдюжины кошек. Они дисциплинированно уселись вокруг мангала, привычно ожидая, когда их кормилец поделится своим роскошным ужином. — Детка, если мне снова достанется меньше мяса, чем этим нахлебникам… — То что? — Минхо развернулся, угрожающе приподнимая нож, которым только что нарезал ломтики аппетитной вырезки. — Ничего-ничего, — Джисон тут же поднял руки вверх и улыбнулся. Бандита можно увести из банды, но замашки никуда не денутся, так что ли? — То-то же. Захвати стопки. Они уселись за низенький столик под чуть трепыхающийся на весеннем ветру брезентовый навес: Минхо, Джисон и шесть разномастных бездомных котов. — Ты даже прогнать их не можешь, потому что они здесь не живут, — усмехнулся Минхо, опрокидывая стопку. — Сами когда-нибудь разбредутся. — Я и не думал их прогонять, — начал оправдываться Джисон. — Просто твой парень не так много зарабатывает, чтобы прокормить восьмерых. — Не так уж много мы и едим, — возмутился Минхо. — Да, котятки? Кстати, теперь не ты один тут у нас будешь добытчиком. — Что? — Джисон озадаченно заморгал. — А. А-а-а! Тебя взяли в ту компанию? Ура-а-а! Так у нас по этому поводу сегодня гриль? Детка! Я так рад за тебя! Он поспешно наполнил обе стопки до краев. — Рад за нас! — поправил его Минхо, звонко чокаясь. — И вообще, радоваться можно будет, если я продержусь там больше полугода. — Извини, они решили копаться в твоем прошлом из-за того, что я тогда забрал тебя с работы. Я постараюсь не показываться рядом с твоим офисом. — Ну уж дудки! Что за глупые стереотипы! — Детка, у меня на лице написано «бандюган». Ха-ха! — Ничего подобного! — Минхо погладил давно потерявшую округлость щеку. — Не вижу никаких надписей. Ни на одном языке, уж поверь мне. Не зря же твой хен глаза портил в университете! — Конечно, мой хен самый умный! — Джисон чмокнул его в висок. — И это все? — Что? — Разве твой умный хен по такому поводу не заслужил чего-то посущественнее? — Минхо лукаво улыбнулся, но тут же с серьезным видом перевел взгляд на котов.

***

Шестеро котов, воровато оглядываясь, растащили куски остывающего мяса в разные уголки крыши. Опустилась черная, теплая ночь.