Возможно, последний вечер

Это был однозначно не самый простой и приятный вечер в жизни капитана Джека Харкнесса. Впрочем, это был и не его вечер — он принадлежал парням, которые завтра отправлялись в последний тренировочный вылет перед тем, как уехать на войну. Поэтому в последний мирный вечер они должны развлекаться, пить, танцевать, целовать розовые губки хорошеньких валлиек. Далеко не все сумеют сдержать те обещания, которые так щедро раздают сегодня. Сам Джек в основном притворялся, что пьёт. Фокус был простой — постоянно двигаться по «Рицу», поднимать тосты и тут же уходить дальше, согревая в ладонях один единственный стакан виски. Джек подозревал, что к концу вечера останется единственным трезвым мужчиной во всём здании. Окинув взглядом танцпол, Джек тут же заметил, что посреди него снова (в пятый раз? в шестой?) назревает драка. Алкоголь бил парням в голову, но капитану они все нужны были целыми, так что, бросив виски на столике, он поспешил наводить порядок. Не успел. Джордж, вечная головная боль, хотя и очень отважный парень, с размаху засадил кому-то незнакомому в лицо. Учитывая, что незнакомец был явно крепче, Джек успел подумать о том, что завтра Джордж никуда не полетит, потому что окажется в лазарете. Но незнакомец только оттолкнул Джорджа обеими руками, повалил на пол и явно собрался уходить. Джек подошёл (не должен, не должен, чёрт возьми, офицер нестись сломя голову!) вовремя, чтобы не дать Джорджу совершить следующую ошибку. Резко осадив своего бойца, он повернулся к его противнику и произнёс: — Простите за это. Ребята несколько на взводе, завтра последний день учений, — и зацепился взглядом за офицерские нашивки на шинели, с них перевёл взгляд на лицо — широкое, улыбчивое, — и испытал облегчение. Этот парень явно достаточно взрослый, чтобы не пытаться продолжать драку. — Извинись перед джентльменом, Джордж! — потребовал Джек. — Эй, да я просто танцевал! — проскулил тот обиженно. — Думаю, ему не понравился твой кулак, а не твой фокстрот, — заметил Джек, пристально глядя Джорджу в глаза своим фирменным взглядом. Никто не знал маленького секрета, но капитан двадцать лет тренировал его на троих младших братьях и двух сёстрах. Взгляд, конечно, подействовал. Стушевавшись и даже слегка покраснев от стыда, Джордж сказал: — Простите! — Всё в порядке, — хмыкнул незнакомый офицер, — ты чуть не попал, — и первым рассмеялся так легко и заразительно, что даже сам Джордж заулыбался. Ссора была забыта. После того, как Джордж извинился и перед японкой, из-за которой всё началось, Джек спросил незнакомца: — Тоже доброволец? — Да, — ответил тот и первым протянул руку, сжимая ладонь Джека. — Я капитан… — начали они вместе и расхохотались. Незнакомец, не выпуская его руки, сказал сквозь смех: — Начинайте. — Капитан Джек Харкнесс, сто тридцать третья эскадрилья. И честное слово, ни разу в жизни Джек не видел, чтобы так мгновенно, по щелчку, весёлость исчезала бы из чьих-то глаз. Точнее, нет, видел — так бывает, когда пуля попадает в сердце. И смех вдруг обрывается. Их отвлекли. Фотограф, японка, ещё кто-то, но всё-же Джек поймал незнакомца за рукав и напомнил: — Вы не назвали своего имени. Тот хотел промолчать, Джек это видел. Перевёл взгляд на японку, и та назвалась Ташико Сато, потом замялся и наконец произнёс: — Капитан Джеймс Харпер, семьдесят первая. — Семьдесят первая? Туда я хотел бы попасть, — улыбнулся Джек, не сводя с Джеймса Харпера пристального взгляда. — Что желаете выпить? — Может, попозже. У нас с подругой есть дело, — отозвался Джеймс Харпер и ушёл вслед за своей японкой. Джек задумчиво проводил их взглядом, а потом подумал: чёрт с ними. Даже если Джеймс Харпер на деле немецкий шпион, сегодня ему нечем будет поживиться — только не здесь, в «Рице», где парни празднуют свой последний день перед настоящей войной. Хотя если честно, Джек был склонен думать, что Джеймс Харпер просто мертвецки пьян, так что с трудом способен вспомнить собственное имя, но отлично это скрывает.

***

Джордж снова привлекал внимание, но во всяком случае, теперь ограничивался анекдотами, которые сделались в четыре раза менее похабными и в пять — менее смешными с того момента, как Джек подошёл к шумной компании. Джеймс Харпер и его японка появились внезапно. Японка забрала себе лучшего навигатора в команде, а Джек произнёс очередной кусочек напутственной речи бойцам и хлопнул Джеймса по плечу: — Присядем? Джордж увязался за ними. Очередной стакан крепкого алкоголя настроил его на мечты об уничтожении врагов. Но поскольку самому пока хвастаться было нечем, он насел на Джеймса с вопросами: скольких он уже убил? когда? как? — Противники принимают разные формы, — заметил Джеймс расплывчато. — О, — рассмеялся Джордж, — мне не терпится побыстрее подняться в воздух и проучить фрицев-асов. Скольких вы подбили в Битве за Британию, сэр? Двадцать шесть? — повернулся он к Джеку, и тот вдруг смутился, покачал головой: — Ты знаешь всю историю наизусть, Джордж. — Наш капитан ещё не потерял ни одного пилота, — горделиво заметил Джордж и похоже, был настроен продолжать рассказывать о подвигах Джека. Но он уловил лёгкий блеск веселья в глазах Джеймса и решил, что его самолюбие этого может не выдержать. Лучше уж сходить за напитками. Джеймс попросил стакан воды, но Джек так за ним и не дошёл, так же, как не раздобыл себе новый стакан виски для прикрытия взамен утерянного и наверняка кем-то выпитого — его остановила маленькая ручка хорошенькой Нэнси. Джек не думал, что увидит её снова, точнее, надеялся, что не увидит. Он терпеть не мог слезливые женские прощания, ненавидел это чувство перед расставанием, когда необходимо о чём-то говорить, но на деле сказать уже нечего. В случае с Нэнси — ненавидел вдвойне, потому что в её глазах видел искренний интерес, почти влюблённость, на которую ничем не мог ответить. Он предпочёл бы сидеть за столом со стаканом теплеющего виски, присматривать за парнями, может, поболтать с Джеймсом о чём-то таком, настоящем, что они оба уже видели, единственные в «Рице». Нэнси смотрела ему в глаза долгим, пронзительным, уже влажным, но в то же время обиженным взглядом. Она хотела, чтобы в этот последний день в Кардиффе Джек принадлежал ей, сидел у её ног, переплетал пальцы с её, замолкал — Господи всемогущий, у Джека было две младших сестры, он знал, о чём именно мечтают девушки. Разве что он надеялся, что Энн и Лизз никогда в жизни не встретятся с таким залётным капитаном как он. — Прости, Нэнси, — произнёс он, улыбаясь, — есть пара дел. Сейчас вернусь, — и сбежал за напитками.

***

Джеймс забрал стакан воды без колебаний, и Джек подумал, что мало кто отважится пошутить над его выбором напитков. Разве что только сам Джеймс — над собой. Занятный парень. Его японка, он сказал, дешифровальщица. Что ж, Джек догадывался, что капитан Харпер служит вовсе не в авиации, а в другом подразделении, но это не мешало ему поднять тост за соратников-капитанов. В конце концов, они воевали с одним и тем же врагом, даже если и по-разному. И им было, о чём поговорить. Не о воспоминаниях, не о подбитых врагах (Джек специально не задавал лишних вопросов, могло оказаться, что капитан авиации Харпер ни разу в жизни не брал в руки штурвал), а о том, как скучно валяться в лазарете, как скоро закончится чёртова война, как… Нэнси сидела между ними, и Джек забыл о ней — вспомнил Джеймс, предложив заканчивать бесполезные скучные разговоры. Нэнси подскочила, и Джек почувствовал укол сожаления. Она была чудесной девушкой. И это его вина, что он не способен был почувствовать к ней ничего, кроме благодарности за тепло и заботу. — Серьёзно? — спросил Джеймс, когда Джек коротко простился с Нэнси и вернулся за столик. — Она милая, но сегодня я должен присмотреть за моими людьми, завтра им улетать, — ответил Джек, делая второй глоток виски за вечер. Первый был во время тоста за капитанов. Джеймс смотрел на него как на идиота. Что ж, вероятно, в его глазах, в глазах любого нормального мужчины он только что выставил себя идиотом. Джеймс наклонился вперёд и проговорил твёрдо, ловя взгляд Джека: — Ступай за ней, поцелуй её на прощанье. Завтра может случиться что угодно. — Завтра обычный тренировочный вылет, — улыбнулся Джек, делая третий глоток, чтобы разделить этим стаканом себя и Джеймса, отгородиться от него, — вряд ли я погибну. — Всё происходит тогда, когда меньше всего этого ждёшь, — серьёзно проговорил Джеймс, — нам не дано знать, что будет дальше. Поцелуй её. На прощанье. Если представить на одно мгновение, что завтра — последний день, Джек ни за что не пожелал бы провести этот вечер с Нэнси. Но он должен был желать! Так думал Джеймс и все вокруг, поэтому он встал, допил виски и пошёл к выходу, отчаянно надеясь, что Нэнси уже ушла, что он не найдёт её в толпе. Он нашёл. И поцеловал, затылком ощущая внимательный взгляд чёртового Харпера. — Я люблю тебя, — шепнула Нэнси ему на ухо, и вечер сделался дерьмовым. Не самым дерьмовым в жизни, но, дьявол, в первой десятке точно. Джек замер истуканом, повернулся кругом как на учениях и скорее почувствовал, нежели увидел, что Нэнси всё-таки покинула «Риц». Он подошёл к Харперу, который о чём-то очень глубоко задумался, и бросил резко: — Стало хуже раз в двадцать, теперь она думает, что любит меня, — забрал пустой стакан и ушёл. Его тошнило. От Харпера, от Нэнси и от… От того, что Харпер был прав. Он, чёрт его дери, очень верно сказал, что никто не знает будущего. И Джек не знает. Завтра в воздухе у самолёта может отказать двигатель. Завтра вечером во время переброса на них могут напасть. И всё, что ему останется в последние минуты жизни, это шёпот Нэнси: «Я люблю тебя». Джеймс последовал за ним, нагнал на лестнице и торопливо произнёс: — Можешь разыгрывать храбреца перед своими солдатами, но не передо мной, пойми, это нормально — бояться! Джек повернулся к нему с ощущением, что готов ударить, но сдержался и сказал отрывисто: — Для командира главное — не терять голову. — Для командира главное — объяснить своим людям, какие опасности их ожидают, — негромко возразил Харпер. — И что мне делать? — спросил Джек язвительно. — Рассказать, как молодого парня подстрелили у меня на глазах? — Я понимаю, — шёпотом отозвался Харпер. — Правда? — оскалился Джек. О, нет, он в этом сомневался. — Ты слышал по рации, как он орал и звал мать, когда «Мессершмитты» разносили его самолёт на части? Всё, что я мог, это слушать … — Крики, — проговорил Джеймс и посмотрел Джеку в глаза. Джек отступил на полшага назад. Джеймс произнёс: — Я пошёл на войну мальчишкой. Со мной был мой лучший друг. Мы попались, пересекая линию фронта. Они пытали его… — он выдохнул, — а не меня, потому что он был слабее. И они заставили меня смотреть, как он умирает. А потом они меня отпустили. Он выдохся, обхватил себя за плечи и стоял так долгие несколько мгновений, пока Джек не спросил: — Кто это был? — Худшие твари их всех, кого ты можешь вообразить, — бросил Джеймс и торопливо пошёл вниз. Джек спустился за ним, и Джеймс, словно решив, что он требует продолжений или пояснений, остановился и сказал: — Я убедил его пойти со мной, сказал, что это будет приключение. Он не выжил. И Джек знал, что Джеймс никогда себя за это не простит. — Как и многие из нас, — заметил он, удерживая взгляд Джеймса, позволяя себе вглядываться в его голубые глаза, окружённые лучиками морщин. Такие глаза бывают у людей, которые много, очень много смеются. Но сейчас в них плескалась боль. Джек сглотнул, презирая себя не за мысль, а за один призрак мысли о том, что он хочет ещё раз увидеть улыбку Джеймса Харпера, и посчитал лучшим удалиться.

***

Авианалёт начался внезапно, и Джек кинулся уводить людей в подвал, сдерживая малейшие признаки паники, направляя движение пьяной толпы. И только спустившись сам одним из последних, подумал с болезненной отчётливостью: это действительно может быть последний вечер. Встретившись взглядом с Харпером, Джек улыбнулся ему как и остальным: утешающей, подбадривающей улыбкой, и только после этого понял, что утешение не требуется. Харпер искал его взглядом так же, как сам Джек искал своих бойцов, чтобы задать немой вопрос: «Ты как, сынок, в порядке?». Джек не решился ответить даже взглядом. Тихо, хрипло заиграл саксофон, чуть фальшивя от пережитого волнения, певица запела «Белые скалы Дувра». Джек оглядывался по сторонам и видел по углам парочки, слившиеся в поцелуях — возможно, последних. Он снова отыскал Джеймса в толпе. Теперь тот стоял спиной ко всем у выхода из подвала, и пожалуй, его затылку проще было сказать правду. — Да, — произнёс Джек, — конечно, мне страшно. Джеймс обернулся, и Джек отступил назад, прижался спиной к стене у прохода. Ему нечего было больше говорить. И кажется, Джеймс понимал если не всё, то многое. Он смотрел внимательно, без улыбки, но мягко. «Господи, я не хочу умирать», — подумал Джек, кажется, впервые с начала войны разрешая себе эту мысль. Он никогда не допускал её. Он был солдатом, как дед. Он защищал свою страну. Рисковал жизнью за сестёр и братьев, за маму, за родину, за Короля. А тут стоял и думал, что хочет жить. Жить, пожалуйста! Джеймс не пытался заговорить с ним, и Джек, чтобы отвлечься хоть на что-то, попытался посчитать. Харперу никак не могло быть больше тридцати двух. Родился в девятом, пусть в восьмом году. Ему едва исполнилось десять, когда кончилась прошлая война. Какую же линию фронта и во сколько лет он переходил с лучшим другом, которому не повезло погибнуть? Или Джеймс родом из колоний? К сожалению, древнюю историю Джек знал куда лучше современной. Он мог бы спросить. Прямо сейчас подойти ближе, опереться рукой о дверной косяк и спросить Джеймса, откуда он, есть ли у него семья? Рассказать про своих — только коротко, чтобы не утомлять пустой болтовнёй. Вспомнить анекдот получше, чем из арсенала Джорджа, и всё же увидеть, как Джеймс улыбается. Сохранить его улыбку в памяти. А потом немецкие самолёты улетели, зажёгся свет, стало безопасно возвращаться наверх. И Джек возненавидел эти мысли и себя вместе с ними. Захотелось уйти, и он не сомневался, что Джеймс не попытается его удержать. Зачем бы ему? И всё-таки, когда протрезвевший Джордж опять подошёл поболтать, Джек сказал вежливо, но твёрдо: — Я хотел бы поговорить с капитаном Харпером наедине. Джордж, стушевавшись, ушёл, а Джек получил в награду то, чего хотел — искреннюю тёплую улыбку. Дурацкая мысль мелькнула: ему стоило улыбнуться раньше, и они все сэкономили бы на свечах. И погибли бы, потому что, конечно, немцы немедленно их обнаружили бы. Джеймс не возражал снова взять напитки и подняться на балкон. Он опять пил воду, и Джек без особого любопытства задумался о том, запрещают ли в их подразделении алкоголь. Об этом он спрашивать точно не собирался — не сомневался, что Джеймс расстроится, узнав, как быстро его раскрыли. А его не хотелось расстраивать. Только радовать. Заставлять улыбаться снова. Они сидели на балконе, слушали джаз, Джек уже без волнения смотрел, как парни танцуют и развлекаются внизу, а потом спросил: — Зачем ты заставил меня поцеловать её на прощанье? Конечно, он знал ответ, но ему хотелось услышать его от Джеймса. — Я думаю, ты должен проживать каждую ночь так, словно она последняя, — отозвался Джеймс, наклоняясь через стол, и Джек ощутил лёгкий, едва уловимый аромат его парфюма. — Сделай эту ночь лучшей в своей жизни, — добавил Джеймс. Если они продолжат сидеть так, переговариваясь о чём-то, это будет лучшая ночь в его жизни. — Ты живой, — голос Джеймса дрогнул, — прямо здесь, прямо сейчас. «Живой», — подумал Джек. Он чувствовал себя живым под пристальным, выворачивающим душу взглядом. И он не готов был увидеть в нём неизбежное отвращение. — С твоими бойцами всё в порядке, — добавил Джеймс. — Что ты пытаешься сказать? — уточнил Джек, потому что не имел права молчать дольше. Джеймс ответил далеко не сразу. Его взгляд из пристального превратился в голодный, но только на секунду (и Джек знал, что мог выдумать эту секунду!). Потом сделался понимающим. Наполнился грустью. Джеймс сказал негромко, тоном человека, принявшего какое-то важное решение: — Иди к ней. Иди к своей женщине и потеряй с ней голову. — Возможно, мне стоит, — кивнул Джек, понимая, что Харпер прав. И при этом видя, что тот сам этого не хочет. — Тошико, — произнёс Джек, вспоминая имя японки, — твоя женщина? — Нет, — покачал головой Джеймс, — у меня никого нет. Джек прикусил губу изнутри. Если сейчас он встанет и за каким-то чёртом поедет к Нэнси, Джеймс останется здесь, на балконе, со стаканом воды, один. И если завтра будет последний день его жизни… — Поезжай к ней, — потребовал Джеймс, и Джек увидел в его глазах слёзы. Никто не должен видеть такого. Никому не нужны свидетели. Он должен был оставить Харпера одного — и поэтому ушёл, не прощаясь и не оборачиваясь. Сердце билось под горлом, мешая дышать. Джек спустился по лестнице, улыбаясь бойцам, но не различая их лиц, взглянул на балкон и увидел, что Джеймс сидит, положив подбородок на руки, и смотрит в стену. Скорее всего, он тоже её не видит. И если он завтра погибнет, то у него не останется лучшей последней ночи. «Я сгорю за это в аду», — обречённо, но без страха подумал Джек, и ему пришло в голову, что это не так уж и страшно. Гореть за свои пороки, которым не смог противостоять, за грехи, которые не искупил, это пугающе. Гореть за то, что в свой возможно последний вечер Джеймс Харпер будет улыбаться — с радостью. Ещё немного глотнув виски для храбрости, Джек опять посмотрел на балкон и успел испугаться, что потерял Джеймса, но нет: вскоре он обнаружил его неподялёку от стола, на диванчике. По лестнице с другой стороны Джек поднялся на балкон, но ему не удалось заставить Джеймса врасплох. Чуть двинув головой в его сторону, тот показал, что видит его. Было бы странно ожидать другого от разведчика. — Я думал, ты ушёл, — заметил Джеймс. Джек улыбнулся, пытаясь скрыть волнение, но выходило скверно. Подняв голову и посмотрев на него снизу вверх, Джеймс сказал: — Упустишь последний шанс. — Именно поэтому я вернулся, — проговорил Джек и сел рядом. Джеймс удивлённо поднял брови. Он не ожидал этого вовсе — или же не ожидал от Джека внезапной смелости отнюдь не на поле битвы. Джек никогда не обладал мужеством подобного рода. Даже в школе, где всё было проще. Может, как раз потому что там всё было проще. Там спрашивали после урока: «Прогуляемся до пустоши?». Джека не спрашивали. Он был сильным, высоким для своих лет, неплохо дрался и отчаянно хорошо играл в футбол. К таким никто не рисковал обращаться. А сам он предпочитал зубрить историю, заткнув уши, чтобы не слышать чужих разговоров, и заниматься математикой до головной боли и мозолей от ручки на пальцах, чтобы не думать. Здесь и сейчас он должен был быть смелым. — Мне придётся исчезнуть ещё до рассвета, — сказал Джеймс. — Тогда ухватим лучшее от этой ночи, — даже не храбро, а с лихим куражом предложил Джек и взял Джеймса за руку. Не так, как если бы хотел пожать. Почувствовал под пальцами тёплую шершавую кожу. Джек опустил голову и проследил взглядом, как их руки сцепляются. У него зашумело в ушах. Он хотел бы посмотреть на Джеймса, чтобы увидеть выражение его лица, но не решался. Его мужество кончилось. Он не представлял, что делать дальше. Он представлял. Чёрт возьми, он представлял так часто, так ярко, но всегда знал, что грешные фантазии останутся внутри его головы. И сейчас он сидел на балконе под залом, полным людей, его бойцов, которых уже послезавтра он поведёт в реальный бой, и держал за руку мужчину. И ему это нравилось. Раздался смех. Джек выдернул руку из руки Джеймса и подскочил на ноги, расправляя шинель. Джеймс тоже поднялся. Майк с одной из девушек влетели наверх, разгорячённые и счастливые. — Нам нужен любовный уголок, мальчики, — улыбнулась девушка, — если вы не против. — Конечно, — тут же ответил Джек, с трудом проталкивая воздух сквозь сжатое тисками стыда горло, — мы с капитаном просто обсуждали вопросы стратегии. Он неуверенно взглянул на Джеймса. Тот улыбнулся и сказал: — Продолжим где-нибудь ещё. — Нет, — выдохнул Джек, и тиски на горле разжались. — Вы сказали всё, что мне требовалось знать, — произнёс он, понимая, что в его голосе звучит обвинение. Винить следовало бы только себя.

***

Джек вернулся к парням. Снова ходил от одной группе к другой со стаканом виски, слушал анекдоты, давал напутствия и наставления и не смотрел (не смотрел, чёрт подери!) на Джеймса, болтавшего о чём-то с японкой Тошико. И не обращал внимания на то, насколько печально выражение его лица. Всё ерунда. Никто из них не погибнет завтра. Ещё до рассвета Харпер уедет по наверняка секретному заданию, а сам Джек продолжит работу, поведёт парней на последний тренировочный вылет, скажет каждому, что верит в него. Вместе они пойдут на войну и вернутся с победой. Кто-то из ребят приедет в Кардифф, к этим милым валлийкам. Будут свадьбы. Может, кто-то из них даже позовёт своего капитана на торжество. А главное, он приедет домой, и Лизз и Энн попытаются задушить его в объятиях. Братья пожмут руку, начнут хвастаться школьными успехами, пока Кит первым не замолчит на полуслове и не спросит: «Как там было, Джек?». Всё у них будет отлично. Джек не верил в это дерьмо. Последнее «отлично», которое можно было гарантировать в жизни, оборвалось полчаса назад, на балконе, когда он струсил и сбежал. А ведь там, пусть и очень недолго, было восхитительно. Им обоим. Не в силах больше говорить и улыбаться, Джек отошёл в сторону и прислонился к стене, уже не обманывая себя, продолжил наблюдать за Джеймсом. Тот переместился за столик вместе с Тошико. Они держались за руки, и это выглядело так, словно маленькая японка пыталась утешить Джеймса. Едва ли она знала, в чём дело, но Джек чувствовал признательность за то, что она заботилась о нём. Словно ощутив его взгляд, Джеймс повернул голову. Он не кивал, не улыбался, но и не пытался сделать вид, что не заметил его, просто смотрел. «Он уйдёт до рассвета, — билось в голове Джека, — и я останусь здесь, с этими людьми, которые уже не посмотрят на меня как прежде». Они останутся под его командованием. Они не станут писать жалоб. Но того доверия, которое сложилось за последние недели, больше не будет никогда. Они не смогут слепо следовать его приказам. «И кто-то выживет, потому что думал своей головой». А другой погибнет, потому что в критический момент, услышав голос капитана, задумается не о том, о чём следует. Или они погибнут завтра ещё во время переброски. Или на учениях. Или капитан Джеймс Харпер пойдёт за линию фронта и попадётся там в немецкий плен. Что угодно может случиться. Джек смотрел на Джеймса и чувствовал, как не просто смелость, а уверенность растёт в его груди. Если завтра его последний день, если завтра их с Джеймсом последний день, то они имеют права на один вечер и на воспоминания о нём. Джек осознавал, что мог бы подойти к столику и лёгким тоном предложить прогуляться. Никого бы это не удивило: во-первых, все пьяны, а во-вторых, мало ли что командирам хочется обсудить, кто станет об этом задумываться? Джек мысленном взором проводил их двоих до выхода из «Рица», проследил, как они идут, не касаясь друг друга, в темноте, почти физически почувствовал, как нарастает тягучий стыд и вдруг, решившись, опустил бокал на чей-то столик. Подошёл к Джеймсу, взял его за руку, повёл за собой на середину танцпола, и обнял за плечи. Джеймс даже не думал сопротивляться, отвечая на объятие. Мир стал маленьким, сузился до тепла тела Джеймса под ладонями, до того места, где соприкоснулись их щёки, до его тёплых рук, которые так отчётливо ощущались сквозь рубашку и майку, и до певицы, которая пела о соловьях в Беркли-сквер. Джек закрыл глаза. Ему не хотелось видеть чужие взгляды, и стоило ему опустить веки, как он забыл о них. Джеймс медленно вёл их в танце, и Джек слышал его дыхание, глубокое и пронизанное болезненным, острым счастьем. Джек и сам ощущал такое же. Казалось, что оно должно было вот-вот исчезнуть, рассыпаться, оставив в руках пыль и режущие осколки, но оно не пропадало. Они кружились, уже, кажется, даже не под музыку, во всяком случае, Джек её больше не слышал. То и дело Джеймс прижимался к нему щекой крепче, пальцами поглаживал по плечу. И вдруг остановился. Они были одного роста, и Джек смотрел ему прямо в глаза. В этот раз ошибиться было невозможно: Джеймс готов был заплакать и не собирался этого стыдиться. Ему больно, и Джек каким-то невозможным образом ощущал эту боль. Он потянулся к его губам, почувствовал его дыхание, к которому не примешивался запах алкоголя, и вдруг услышал странный шум. Маленький мир расширился, наполнился лицами, картинками. Прямо перед собой, за спиной Джеймса, он увидел белоснежный свет, будто бы заключённый в рамки синей сияющей арки. Потом в уши ввинтился крик Тошико: — Джек, нам надо уходить! Джек дёрнулся, но понял, что зовут не его. Он видел боковым зрением, что Тошико кинулась к свету, но Джеймс (которого, похоже, на самом деле звали Джеком) не двигался с места. Его пальцы впились в плечи Джека до боли, которая не имела значение, а по щекам потекли слёзы. — Джек! — снова крикнула Тошико. — Джек, ты должен! Он должен. Джеймс сказал, что должен уйти до рассвета, только не сказал, куда. Джек тоже держал его так крепко, как мог, понимая, что придётся отпустить. Когда тебя зовут в арку, полную света, отказываться нельзя. — Ты нам нужен! — отчаянно воскликнула Тошико, и Джеймс произнёс: — Нужно идти. Это мой долг, — добавил он, будто бы оправдываясь, разжал пальцы, повернулся и пошёл к свету, прочь, так же, как любил уходить сам Джек — не оглядываясь. Джек не моргал, чтобы не упустить ни одного мгновения из тех нескольких, которые ему оставались. Джеймс остановился на границе света, и Джек впитывал, запоминал до мельчайших деталей его фигуру, коротко стриженные чёрные волосы, военную выправку, широкие плечи, чуть помятую синюю рубашку, которую пересекали подтяжки, крепкие ноги в чёрных брюках. Детали, которые не имели никакого значения, но вдруг сделались самыми важными в жизни. Джеймс не обернулся. Он круто развернулся, в два шага преодолел разделявшее их расстояние и поцеловал Джека, удерживая ладонью его голову, словно боялся, что тот попытается сбежать. Но он не побежал бы даже под страхом смерти. Он сходил с ума, терялся от поцелуя, но тут возвращался обратно в свой рассудок, в котором стучало: «Не уходи!». Это было не то, что он мог бы сказать, глядя в покрасневшие глаза удивительного человека, который за один вечер стал для него важнее всего в жизни, и который должен был уйти — не уехать в другой город, не отправиться за линию фронта, оставив надежду на встречу когда-нибудь после войны, а исчезнуть в арке белого слепящего света, откуда (Джек не сомневался) возврата уже не будет. Но пока Джеймс был здесь, Джек прижимался к его губам, отдавался поцелую, первому, который имел значение, без остатка. Джеймс оборвал его, отстранился, отлично чувствуя, что Джека колотит крупная дрожь. Погладил по щеке, задержал руку на шее, развернулся и ушёл, но уже из завесы белого света снова обернулся, и Джек не нашёл ничего лучшего, как отдать ему честь. Потому что… он ведь не может побежать следом, правда? Белый свет потух, арка пропала, забрав с собой и Джеймса, которого на самом деле звали Джеком, и его японку. В «Рице» наступила тишина. Кто-то смотрел на то место. где только что сияла арка, но большинство не сводили взгляда с него, капитана Джека Харкнесса. И он, отведя взгляд от того места, где пропал Джеймс, объявил совсем чужим, строгим, но удивительно спокойным голосом: — Завтра трудный день, не задерживайтесь на всю ночь. Стоит выспаться перед последней тренировкой, ещё час — и в постели, это приказ, — развернулся на каблуках и почти что строевым шагом вышел на улицу. Только пройдя метров двести, оказавшись в глухой темноте, он согнулся пополам и сухо зарыдал. Но этого никто не видел.

***

На следующий день все были молчаливы. Никто не говорил лишнего, никто не бросал взглядов, никто не пытался ничего узнать. По команде Джека сели по машинам и поднялись в воздух. Голова Джека была ясной как никогда. И именно поэтому он первым заметил «мессеров». Он знал, что его парни, такие молодцы на тренировках, ещё не готовы к этой войне, и пошёл в атаку сам. И он был хорош в этот день, так, как, пожалуй, ни разу, даже в Битве за Британию. Когда его самолёт загорелся, он сорвал рацию и раздавил её ботинком — чтобы его парни не слышали криков. Ему не было страшно — он мог, видя смерть так близко, ещё подпалить одного аса, а потом стало темно. В темноте они с Джеймсом танцевали под песню о соловьях в Беркли-сквер, и это было главным — его последний вечер, лучший вечер в жизни.