Коньки

В темпе вальса, в ритме скерцо Кажется, что бьется сердце Ночь меня избавит от моих оков

      Коньки в руках поблескивали в лунном свете. Антон завороженно смотрел, как с каждым выдохом белесое облачко плясало в темноте. Щеки щекотало морозом.       - Разве Бяша не придет? - Ромка как-то смято фыркнул.       - Нет, он заныл, что у него ноги болят, или что-то типа того. Рохля он, в общем. Тоша неловко хмыкнул. В нем поселилось какое-то незнакомое чувство, которому не было названия. В этот вечер оно давало о себе знать пуще прежнего: какие-то колючки в груди, покалывание в пальцах и легкое головокружение. А, может, он просто простудился?       Мальчик и не заметил, как Пятифан взбежал на лед и сделал первый крюк для разминки. Он рассмеялся где-то там, поодаль, ближе к середине озера, где лед толще:       - Антошка! Неужели ты тоже рохля, а, Антошка? Петров машинально нацепил серебряные лезвия на ботинки, бросив портфель в сторону, ближе к кустам:       - Не дождешься! Темноволосый мальчишка играющие убегал от него все дальше и дальше, не давая себя догнать. Смеялся, смеялся, вырисовывая восьмерки на льду, вычерчивая причудливые лианы лезвиями-змейками. Слыша, как его смех эхом звенел, отталкиваясь от далеких стен-деревьев вокруг озера, как песня коньков мешалась с ним, и самому хотелось рассмеяться, разбежаться все быстрее, чтобы подыграть ледяным узорам, дополняя их своими штрихами.       Пятифанов стиль был грубоват: он вычерчивал резкие, какие-то геометричные узоры, похожие на чертежные стрелки, то и дело прыгал с ноги на ногу, прерывая бег своего следа на пару мгновений, заставлял лед звякнуть в приземлении. Антону очень хотелось узнать, как же выглядит эта шероховатая картина сверху, глазами птиц.       Больше всего на свете ему нравилась эта ледяная музыка - звук, с каким коньки резали лед, как ледяные крошки скакали, когда ноги искали посадки после прыжка, как резко звучал лед, когда делаешь очередной заворот, после продолжительного бега по прямой. Эта песня зимнего танца - как две пары металлических лезвий скользят, переплетаясь в белесых линиях.       Ромка периодически оборачивался на него, хитро улыбался, скользя вперед спиной, чтобы состроить рожицу или показать жест руками, чтобы Тоша их точно увидел. Хотелось зацепиться за него рукой, дотянуться до ухмыляющегося лица, но мальчишка бежал лишь быстрее, когда видел, что его нагоняют. Кожа его светилась в лунном свете - яркий контраст с черной курткой, впитывающей всякие лучи. Сердце разгонялось, тот самый азарт, с каким бежишь к финишу на веселых стартах, когда вся команда смотрит на тебя, ожидая лучшего результата. Ноги инстинктивно встали в нужную позицию для разбега - положение, оттачиваемое годами, он мог бы повторить его даже во сне. Знакомое, родное напряжение в мышцах, ощущение ударов о лед в ногах, все чаще, чаще и чаще. Еще немного, совсем немного, и цель будет совсем близко. Ромка удивленно хмыкнул, нарочно резко свернул с желанием зайти в круг и в очередной раз ускользнуть в глубь озера, но тут Антон его и поймал, схватил за рукав, когда тот тормозил для поворота.       Мальчишка охнул - по инерции их обоих закружило, Тоша разогнался слишком быстро, и уже не получится остановиться так просто - оставалось лишь схватиться за руку покрепче, пока все вокруг вертится, сливаясь в единые неразборчивые цветные пятна. Пятифан смотрел на него и вдруг рассмеялся, зажмурив глаза - его смех также кружило, словно пластинку патефона. Все перед глазами начало расплываться. Они оба резко затормозили, хватаясь друг за друга, чтобы вдруг не разлететься в разные стороны. Дыхание сбило, смеяться уже было чуть сложнее, чем прежде. Горло горело, сердце разогналось до предела, и теперь било по ребрам.       - Ну и номер ты, Тоха, - Ромка склонил голову, стараясь отдышаться, голос его был сбит из-за спешки, надрывался в тяжелых глотках воздуха. Но было слышно, как он улыбается, все так же крепко держась за чужие плечи, чтобы вдруг от головокружения не свалиться. Антон с трудом смотрел на него, на его макушку, потерявшую на бегу шапку - а, может, он сбросил ее с самого начала - все перед глазами расплывалось. Они встретились взглядами, когда тот наконец чуть отдышался.       Странное было чувство: они оба стояли молча, не замолкал лишь перезвон дыхания - попытка прийти наконец в себя. Тоша мог кожей чувствовать на себе чужой взгляд. У Ромы всегда был странноватый взгляд - холодный, пронзительный, в темных глазах словно вовсе не было бликов. Он часто щурился, будь то в насмешке или в какой-то язвительной фразе. Но сейчас он смотрел как-то иначе. Так, что слов не находилось - прощупывал взглядом лицо Антона, то и дело пересекаясь с такой же оценкой в свою сторону.       Было неловко. Было странно. По ощущениям, было как-то неправильно. Неправильно, но хотелось постоять так немного дольше. Не хотелось снова бежать.       "Не уходи. Не убегай еще немного". Хват на плечах чуть ослабился, Тоша почувствовал это. Товарищ отвернулся от него, смотрел куда-то далеко, глубоко в лес. Мальчик смотрел на то, как темные волосы тревожило ветром, как они закрывали замерзшие уши, как щеки горели морозным румянцем, румянцем усталым от погони. Смотрел, как то и дело клубки воздуха сбегали из носа, изо рта. Вдруг тот закрыл глаза и улыбнулся:       - Знаешь, это так глупо. Петров лишь непонятливо уставился на него:       - Что глупо? Ромка обернулся, смотрел прямо в глаза напротив:       - Все это. Вообще все. - Он чуть замолк и вдруг хохотнул. - А ты знал, что Бяша ужасно хотел пойти с нами? Я просто запретил ему приходить. Он был так недоволен, что чуть не лопнул на месте!       Вокруг все словно оледенело, замерзло даже время. Рома смеялся, уже гораздо более неловко, чем изначально, хотел было сказать что-то, но замер. Холодная ладонь коснулась горячей щеки. И что его дернуло. Ну что только его дернуло это сделать. Как девчонка. Точно, как девчонка из фильмов, какие смотрит матушка в гостинной. Антон одернулся, хотел было спрятать злосчастную руку в карман куртки, но оказался пойман - глаза Ромки растерянно бегали то к ладоням, то к лицу напротив, то к своей руке, то куда-то совсем мимо.       - Рома, я, - промямлил Тоша, но фразу так и закончил.       - Да помолчи ты. Сам знаю, что как два олуха выглядим. Дай мне сказать лучше. Луна подсвечивала и без того красные щеки. Сейчас гроза района был не лучше, чем все те, кого он с легкостью запугивал. В ушах зазвенело, в груди что-то предательски колотилось. Казалось, ладонь сейчас сгорит от прикосновения.       - Я, в общем. Ну, знаешь. - Ромка ругнулся и тяжело вздохнул. - Ты крутой. Типа, очень. И катаешься круто, и говоришь круто, и даже бьешь круто. - Оба усмехнулись. - И я. Короче. Он зажмурился и затараторил, словно что-то язык жгло:       - Ты мне нравишься, или типа того. Как мальчишкам девчонки нравятся, знаешь? Но это как-то по-пидорски, мне бы за это батя уже ремня дал. Антон молча смотрел на него, смотрел, как Пятифан с чувством сжимает его руку, боясь остановиться в словах на мгновение:       - Но мне так нравится смотреть, как ты катаешься - потрясно! Никто не катается, как ты. Очень, блять, красиво. Очень. До пяток пробирает. И в общем, я бы. Он замер и уставился, когда почувствовал, как Тоша накрыл его ладонь свободной рукой, державшей плечо все это время. К черту.       - Я тоже.