ascension

“Опять то самое время в году”, – устало думает Хун, натыкаясь глазами на претенциозный заголовок, что-то про “рождественское чудо” в контексте благотворительной акции и закрывает вкладку в браузере, зябко передернув плечами. Холодно. Кажется, холод уже въелся в его кости и добрался до сердца, как у маленького Кая в сказке про Снежную королеву, и даже адским огням не под силу будет растопить его. Блядская зима. Что вообще чудесного может быть в том, чтобы раз в году лицемерно творить добрые дела для людей, на которых вам в большей степени абсолютно похер? Просто для того чтобы почувствовать себя немного лучше и сострадательнее, чем есть на самом деле? Да какая к чёрту разница. Весь этот до боли красивый глобальный цирк с мишурой и подарками словно создан для того, чтобы он почувствовал себя еще более несчастным, чем есть, потому что он точно знает – это всё обман. Лживые слова, притворные улыбки тех, из-за кого он разучился доверять, перестал влюбляться и практически забыл, что такое любить. Любой праздник для него – фейковые декорации за которыми нет ничего кроме блестящего шуршащего мусора и повода для повышения продаж, отчего он тоже завален работой, вынужден приезжать в офис из дома и едва ли успевает грустить из-за приближения ненавистной даты. – Ого, а вы знали, – вопрошает, отрываясь от телефона, одна из его гиперобщительных коллег, когда все дружно вываливаются из здания на перекур, – на Рождество оказывается самый большой процент суицидов в году, странно это, правда? Кто-кто, а Хун точно знает причину, но только молча затягивается и думает, что выбрал самый долгий и ненадежный способ саморазрушения из трусости. Морозный воздух кажется ещё холоднее в сочетании с ментолом, но горло почему-то обжигает. Если он реально хотел подарить хотя бы сам себе что-нибудь, стоило бы бросить курить, по крайней мере, на зиму, а не покупать дурацкий сладкий подарок. Хун никогда не был суеверным. Он верил только в то, что видел своими глазами и мог подтвердить фактами, а факты говорили, что в его маленькой грустной жизни очень мало вероятностей, что произойдет чудо и случится что-то по-настоящему хорошее. Или что рождественские праздники он будет встречать не в привычном треклятом одиночестве. Хуна прокляли при рождении или несколько позже, не иначе, и в это он легко мог бы поверить – слишком уж много совпадений. Расставаний, которых он не просил, увольнений с работы, ни на одной из которых он не мог продержаться дольше года, проблем с семьёй, со здоровьем, с жильём – бесконечных проблем из которых не каждый бы смог выбраться живым, если Хун и смог, то просто из чистого упрямства и интереса: неужели жизнь может быть настолько несчастной или это ещё не предел? Лучше бы его правда прокляли – проклятье хотя бы можно снять. Наверное. – Может сходить, не знаю, в буддистский храм или к шаману, вдруг это правда проклятье? – Донсон относится к проблеме со всей серьезностью, когда Хун всё-таки набирается решимости поведать о своих переживаниях за посиделками в кофейне после работы (и уже сто раз успевает об этом пожалеть). – Ах, нет, этого я и боялся, – он шутливо толкает друга в плечо, – не думаешь же ты, что я настолько жалкий, что поведусь на эту чушь? Донсон с тяжёлым сердцем смотрит, как он сжимает губы в тонкую линию и опускает глаза на дно кружки с уже остывшим кофе. – Вот что, хён! Я, конечно, должен провести Рождество с семьёй, но давай по крайней мере сходим куда-нибудь после, я угощаю, – предложение сомнительное, учитывая хуново отсутствие аппетита, но он всё равно улыбается. Кто вообще разрешил этому ребенку быть таким милым с ним? Они долго бродят по нарядным магазинам – Донсон в панике по поводу недокупленных подарков. Хун решает не расстраивать его информацией о том, что в этом году не покупал ни одного. У него уже в глазах начинает рябить от огней и беспощадно одинаково светящихся витрин, когда они заходят в антикварную лавку, где атмосфера отличается на все сто процентов. Донсон быстро проходит к полке с вазами, в надежде отыскать что-то оригинальное хотя бы тут. А Хун смотрит во все глаза, откинув мокрую от снега челку с лица и затаив дыхание. Застывшая история смотрит на него в ответ и это так красиво, что даже ходить здесь страшно. Он замечает совершенно неуместно пристроенный ко всяким винтажным канделябрам и подсвечникам отдел с ароматическими свечками и решает, что вот оно. Непонятно, зачем, но очень надо. – Вау, хён, зачем тебе столько свечей? Если зажечь их все, можно случайно что-нибудь призвать…или кого-нибудь, – смеётся Донсон, в ожидании, когда продавец упакует для него вазу со всратым традиционным корейским тигром. – Вот и призову себе демона, раз такое дело, – с совершенно серьёзным видом говорит Хун, вываливая на прилавок охапку свечей. Конечно же, он шутит. **** Шутит, но свечки все равно поджигает, не все, но половину точно. Просто потому что ему так редко чего-нибудь хочется, что если уж хочется – делать надо на полную катушку. Больше всего, конечно: чтобы его погладили по голове и сказали, что он молодец и хорошо постарался за этот год. – Демон ему понадобился, как же, – смеётся сам над собой, и задувает огонь, чтобы беспокойно провалиться в сон под титры романтической комедии на экране ноутбука. Просто еще один день. Чудес не бывает. Как и демонов. Хуну снится, что он всё так же лежит в своей кровати, когда кончики чужих пальцев гладят его по щеке. Едва дыша, он ощущает как подушечки пальцев продавливают кожу под челюстью и буквально всем телом чувствует пожирающий его тяжёлый взгляд. Кажется, ещё немного, и от напряжения посыпятся искры. Хун бесконечно долго убеждает себя, что это всего лишь сон, и с колоссальным трудом поворачивает голову. И мечтает отвернуться, потому что тот, кто лежит рядом с ним в его постели, не должен, не может существовать, даже если это просто сон. Хун не смог бы объяснить почему, но смотреть больно, а пошевелиться теперь совершенно невозможно, как будто сдался без боя от одного взгляда. Он из последних сил опускает веки и просыпается задолго до рассвета с абсолютно мокрыми от слез щеками. “Надо прекращать засыпать со включенным экраном”, – здравая мысль мелькает в голове, но не задерживается там надолго. Как давно он вообще не плакал? Словно разучился, и вдруг- Хун не помнит лица незнакомца из сна, но без сомнений мог бы утверждать – тот буквально выглядит как его первая и единственно возможная любовь. Где-то глубоко в груди синим пламенем вспыхивает притупленная боль от потери того, чего никогда не было. Грусть, бесконечная как Вселенная, причину которой Хун не в силах объяснить рационально. Она просто есть, и всё. Он пугается отражения в зеркале среди бела дня, когда узнаёт в нём кого-то другого: выше и шире, открывает рот чтобы вскрикнуть и… видит только своё невыспавшееся и унылое лицо, настороженный взгляд из-под чёлки и мешковато висящую на худом теле розовую футболку. Что-то определённо не так, но что именно – некогда разбираться, если он не хочет опоздать на работу. Сознание непрошенно подкидывает очередной каверзный вопрос: как он вообще докатился до жизни, которая целиком сводится к работе, если изначально всего-то хотел быть лучшим для кого-то? В любом случае, у него нет на это времени. Просто люди уходят, а работа остаётся – нарочито бодро говорит он своему отражению. Получается жалко. На следующую ночь Хуну снится что его гладят по голове. Длинные узловатые пальцы перебирают пряди волос, периодически оттягивая их на затылке и массируя подушечками пальцев кожу головы. Хун даже забывает, что он – взрослое человеческое существо, и мурлычет, как довольный кот на солнышке. Так приятно, что пробуждение сейчас было бы просто катастрофичным. – Котёнок, – в запредельно глубоком низком голосе слышится усмешка. Горячее, как тысячи адских печей, дыхание обжигает ухо, и Хун в панике вздрагивает всем несчастным маленьким телом, только чтобы наткнуться спиной на гору крепких мышц. Молниеносно отпрянув в сторону, он ошалело таращится на уже знакомое лицо. Тот, кто лежит в его кровати, мог бы выглядеть как очень горячий мужчина (буквально, как будто обогреватель под одеяло засунули), если бы не один небольшой нюанс. Хун вспоминает отвратительно пошлую шутку на эту тему и заходится кашлем в довершение катастрофы. Нюанс заключается в двух аккуратных черных рожках, выглядывающих из копны волос. – Тшш, – существо, кем бы оно ни было, подносит палец к губам и смотрит на него запредельно чёрными безднами глаз. От одного взгляда в них хочется тонуть бесконечно. – Это сон, – обращаясь к себе, упавшим голосом бормочет Хун, – вот Донсон предлагал сходить в церковь, теперь и черти мерещиться стали. Тупое подсознание. – И никакой я не чёрт, – обижается существо, что в контексте его развратного (спасибо, что хотя бы одетого) вида в хуновой кровати выглядит просто неуместно. – А что ты такое? – вздыхает Хун, стараясь не думать, что разговаривает с собственной шизой. – Технически, демон, – с готовностью отвечает ему чёрное нечто. Даже одежда на нём словно соткана из мрака, только кожа – просто смуглая, не чёрная. – А если по имени, Сынхёб, приятно познакомиться. – Ага, и мне- Хун запинается, потому что – какого хуя. Он уже несколько раз успел удариться о спинку кровати пока шарахался от этого, мать его, Сынхёба, и боль была вполне реальной. Тело вдруг прошибает озноб. Кажется, ему страшно. “Спокойно, Хун-а”, – к счастью, даже в критической ситуации, у него идеально включается автопилот. “Помнишь, недавно в том сериале показывали, что для того, чтобы проснуться, достаточно поцеловать кого-нибудь”. Хун опасливо озирается, переваривая тот факт, что единственный “кто-нибудь” в поле зрения лежит прямо перед ним, улыбаясь сладко и маняще (и очень пугающе на самом деле), и хочет отказаться от гиблой идеи, но остаться в постели с демоном и мучиться вопросом, сошёл он с ума от одиночества или пока нет – перспектива ещё хуже. – Я понимаю, что ты рад, но чтоб настолько, – голос Сынхёба звучит удивлённо, откликаясь мурашками по позвоночнику, после того как Хун быстро чмокает его в губы. Хотя прикосновение было очень коротким, кожа просто горит а в голове – будто тайфун прошёлся. Наваждение никуда не исчезло, напротив. Хун чувствует рвущийся из груди стон то ли разочарования, то ли наоборот, и быстро затыкает себе рот рукой. Сынхёб повсюду, он слишком реален и слишком близко, а Хун просто застрял на вдохе и забыл, как дышать. – Ты так умрешь, Хун-а, – чёртов демон заботливо разжимает чужие пальцы, сдавившие горло до красных следов от ногтей. И, чёрт, он выглядит чересчур обеспокоенным и человечным для хтонического существа. “Что ты такое, почему это произошло со мной?” Хун не говорит, но Сынхёб как будто слышит каждую его мысль. Сочувственно заглядывает в глаза. Притягивает к себе и гладит по голове, чтоб его, пока Хун молча переживает свой ментал брейкдаун. Страшно признавать, но в прикосновениях демона есть что-то умиротворяющее, целое адское пекло спокойствия, в котором он тает и проваливается в настоящий сон. **** Проблема в том, что Сынхёб никуда не девается. Он появляется, всякий раз неожиданно: материализуется в отражении зеркала, пока Хун чистит зубы, вырастает у него за спиной на улице высокой чёрной хтонью, забирается с ногами на его рабочий стол. Он мало говорит, но у Хуна всякий раз ощущение, что его видят насквозь, читают, как открытую книгу. И это начинает подбешивать, хоть и успокаивает одновременно. – За что ты вообще свалился на мою голову? – вздыхает он, когда демон наконец-то остаётся с ним наедине во время ужина – он не уверен, что видят другие люди, потому благоразумно молчит. – Ты неверно формулируешь вопрос, – Сынхёб с интересом изучает содержимое холодильника – крайне скудное – и с посерьёзневшим лицом захлопывает его, – а еще маловато ешь для человека. – А ты мне мамочка или кто? – возмущается Хун, на что Сынхёб ехидно смеётся. “Скорее уж папочка”, – ладно, – еще один тяжёлый вздох, – почему ты появился здесь и когда собираешься свалить куда подальше? – Так ты призвал меня, демона, который питается человеческой энергией, – Сынхёб опирается ладонями о столешницу и смотрит так, что Хун роняет палочки. Почему-то он сразу понимает, о какой энергии идёт речь, и возбуждение разрядом тока проходит по его венам. – И вернуться обратно я смогу только в том случае, если мы заключим соответствующий контракт. Или в случае смерти, – добавляет совсем тихо. – Но мне ничего от тебя не нужно! – Уверен? – демон скользит взглядом по его шее к глубокому вырезу огромного свитера и у Хуна дыхание перехватывает. – Да! – только не снова, он не позволит себе отдаться в лапы древнего зла из-за мимолетного желания, – что важнее, другие могут тебя видеть? – Если я этого захочу, – ответ не делает ситуацию ни на грамм лучше, – советую поскорее придумать желание и заключить контракт. – Да пошёл ты, – Хун просто устал и не хочет об этом думать. Однако мимолётное желание становится перманентным. Мысли о том, как его кожа горит от якобы случайных прикосновений Сынхёба и покрывается мурашками от его голоса, не дают ему покоя, как наяву, так и во сне. Но демон внезапно начинает уважать чужое личное пространство и, что хуже, обижается, что его послали и ведёт себя исключительно как капризный ребенок, раскидывая в ванной все баночки-бутылочки с полок, “случайно” отключая компьютер во время работы и перегораживая Хуну экран телевизора, чтобы на него обратили внимание. На последнем бесконечное человеческое терпение заканчивается. – Эй, ты! Ещё что-нибудь сделаешь, – начинает Хун, резко повысив голос, – и я убью тебя. – Попробуй, – Сынхёб плюхается на диван прямо возле него, скалясь вызывающе и нагло. Хун поздно вспоминает, насколько бесполезны его действия, так же как и то, какой эффект на него оказывают прикосновения к чёртову демону, и понимает, как сильно проебался уже практически сидя у него на коленях, сжимая в кулаках воротник его черной рубашки. – Обещай, что будешь убивать меня медленно и нежно, – голос Сынхёба пробирает дрожью до самых костей, и мир перед глазами Хуна темнеет и кружится. – А что если, – он запинается и нервно сглатывает, остановившись взглядом на чужих приоткрытых губах, – если мы… если я отдам тебе энергию, которую ты так хочешь, ты сможешь уйти? – Да, если это твоё желание, – Сынхёб кажется таким спокойным и надёжным, что Хуну на секунду становится искренне грустно его отпускать. А потом он вспоминает, с кем имеет дело. Демону нельзя верить, просто глупо. Но хотя бы попытаться можно – убеждает он себя, игнорируя тот факт, что только об этом и думал всю неделю. Он хочет испытать это несмотря ни на что, даже если удовольствие будет настолько сильным, что разрушит его или навсегда отобьет желание близости с обычными людьми. Наверное, он – безнадёжный дурак, раз хочет Сынхёба так сильно, что готов заплакать, если не получит его прямо сейчас. Не важно, демоническая магия тому виной или длительное воздержание, какая нахуй разница. – Так забирай и проваливай, – Хун делает всё возможное, чтобы это не звучало отчаянной мольбой, и быстро подаётся вперёд, чтобы поцеловать Сынхёба. Разжимает кулаки и обхватывает руками за шею, сокращая дистанцию между ними, целует мокро и шумно, толкаясь языком в чужой рот. Сынхёб отвечает неожиданно лениво, в то время как у Хуна закипает кровь в венах от того, насколько обжигающе приятными кажутся его прикосновения. Поистине демон – задаёт издевательски медленный темп и очень уж целомудренно поглаживает его по спине. – Ты это специально? Можно как-нибудь сразу к делу? – Хун думает, что сейчас сгорит от стыда окончательно, но иначе просто сойдёт с ума. – Я никуда не тороплюсь. Звучит как издевательство, потому что всё что он делает – медленно разрушает хуново самообладание. Эти большие ладони, поглаживающие его бёдра, этот порочный взгляд, с которым Сынхёб прекращает терзать его губы, чтобы припасть горячим ртом к шее. Сложно не признать – он чертовски красив, ну просто дьявольски. Хун запрокидывает голову с тихим стоном и почти всем весом наваливается на Сынхёба. Оказывается, несмотря на внешнее спокойствие и неторопливость, он уже здорово возбуждён – Хун даже чересчур явно чувствует каменный стояк через слои одежды и старается воспользоваться положением, обтираясь о него почти что случайно. Демон издаёт низкий рык, от которого внутри всё переворачивается. – Сынхёб, я… – в голову не приходит ни одного приличного слова. – Да, Хун-а? Ты впервые назвал меня по имени, – невозможно тёплые руки обхватывают его талию, заставляя Хуна почувствовать себя уязвимым. Даже хрупким. – Чего ты добиваешься? – Гораздо приятнее иметь дело с тем, кто сам просит, чтобы его взяли, – мурлычет Сынхёб, чуть толкаясь бёдрами наверх, чтобы сделать ситуацию еще более невыносимой. – Только… не здесь, в кровати, – Хун прикусывает нижнюю губу. Как же блять неловко, – не хочу вспоминать об этом, пока буду здесь есть. – Перед сном значит лучше? – демон понимающе смеётся. Стоит спине Хуна коснуться матраса, Сынхёб оказывается над ним и целует так жадно и глубоко, словно действительно собрался поглотить заживо. Он всего лишь задирает футболку и скользит кончиками пальцев по голой коже, а у Хуна уже ноет внизу живота – больно, сладко. Он едва ли чувствует себя готовым, но безумно длинные пальцы оглаживают бока и оттягивают резинку нижнего белья, стягивают всё вниз за пару движений. Теперь губы Сынхёба осыпают мокрыми поцелуями выступающие тазовые косточки и бёдра, а ладони настойчиво разводят колени в стороны. Он широко открывает рот и проводит языком по стоящему колом члену, пристально смотря Хуну прямо в глаза. Словно бездна вглядывается в него бесконечной чернотой. У Сынхёба во рту еще более горячо и влажно, чем он мог себе представить. Трудно поверить, что существо из преисподней может вознести кого-то до небес, но куда уж выше. Пальцы на ногах сжимают простынь и Хун едва ли сдерживает желание толкнуться навстречу, ещё глубже, так чтобы увидеть слёзы в чужих глазах. Но вместо этого тяжело охает от пальцев, массирующих анальное отверстие. – Всё в порядке? – демон с характерным звуком выпускает изо рта его член и смотрит снизу вверх, внимательно, даже нежно. – Наверное, – Хуна обжигает этой нежностью, но он просто не может унять дрожь от каждого прикосновения пальцев, – я никогда этого не делал. – Вот как, – Сынхёб качает головой, – тогда сегодня моя очередь, и если ты все ещё захочешь, мы можем поменяться. Смотри внимательно, – говорит так, как будто Хун вообще способен оторвать взгляд от того, как он поднимается с кровати, скидывая с себя одежду и садится на его бедра, встрепанный, возбуждённый и невероятно красивый. Хун непроизвольно тянется обхватить его за плечи и утянуть в сумасшедший поцелуй, мокрый и развратный, как и он сам прямо сейчас. Для условностей не остаётся места, не когда Сынхёб скользит рукой между своих ягодиц, и Хун недостаточно хорошо видит, но отлично представляет, что он делает, глубоко, на грани рычания, выдыхая с каждым новым движением. Пот блестящими каплями собирается на лбу демона и медленно стекает к линии челюсти – Хун ловит себя на внезапном желании слизать их. Однако Сынхёб берёт его за запястье и тянет вниз. – Твоя очередь, – поясняет он охрипшим голосом и Хуну ничего не остаётся кроме как повиноваться странной демонической магии. Его пальцы легко проникают внутрь Сынхёба один за другим, и хотя тот явно хорошо подготовил себя – всё равно кусает губы и негромко выстанывает его имя. Член Сынхёба, оставленный без внимания всё это время, уже выглядит болезненно возбуждённым и практически прижимается к животу, истекая смазкой, пачкая простыни, но кажется его это не особо заботит. Наконец, руки Хуна отстраняют, и Сынхёб приподнимается ещё немного, так что бедра начинают подрагивать от напряжения. – Я сделаю так, чтобы ты почувствовал каждое мгновение, – тихо произносит он, медленно опускаясь на член Хуна, пока тот не входит до основания, и низко стонет, запрокинув голову, – заполню все твои мысли и чувства собой без остатка, – снова поднимается почти полностью и начинает объезжать его. Хун не то, что не был готов, он абсолютно не готов и может только ловить цветные пятна перед глазами, пока его затягивает в глубины ада. Он хочет погрузиться в это пекло полностью, услышать и почувствовать Сынхёба еще ближе, и тот будто знает об этом, прижимаясь сверху всем своим немаленьким весом. Хун тянет его вниз, спиной на простыни, сам устраивается между раздвинутых ног и снова толкается внутрь, заполняя Сынхёба до краёв и выбивая кислород из лёгких. Теперь, полностью контролируя ситуацию, он срывается на совершенно дикий ритм, в котором никто из них не может продержаться долго. Воздух между ними пылает, вздохи мешаются с мокрыми шлепками. Оргазм настигает Хуна беспощадным цунами, вытягивая всю оставшуюся энергию насухо и едва ли оставляя возможность выжить. Он просто отключается, распластавшись поверх Сынхёба и всё ещё глубоко внутри него. **** Судя по оранжевым оттенкам неба на горизонте и готовому скрыться за домами солнцу, проспал он намного дольше, чем планировал. Последние лучи заката скользят по подушке и щекочут кожу – раздражает. Пробуждение даётся Хуну тяжелее, чем после ебейшего похмелья в студенческие годы. С трудом вспоминая, что вообще произошло до, он отдирает липкое, пропахшее потом тело от кровати и без сил валится обратно – демон действительно забрал жизненную энергию, а он, дурак, сам с готовностью отдал всё, что мог. И снова отдал бы – Хун стонет – от одного воспоминания резкая вспышка возбуждения скручивает всё внутри него, даже сейчас, когда он едва способен пошевелиться. Кости словно стали жидкими: руки и ноги не слушаются. Сынхёб буквально уничтожил его, забрал с собой все лучшее и оставил без единой надежды. Лучше бы просто убил – думает Хун, вспоминая про их договорённость. Однако жизнь продолжается: в мессенджерах висит пара десятков неотвеченных сообщений по работе и несколько пропущенных от Донсона. А ещё невыносимо сильно хочется есть. Организм очевидно обезумел от такого количества сна и требует всего и сразу. Через несколько часов произошедшее ночью всё больше становится похоже на бредовый сон. Хун не может поверить, что неделя этого сладкого кошмара закончилась, и одновременно не понимает, как такое вообще могло быть реальностью. Но вот несколько багровых пятен на его груди и шее вполне реальны, в отличие от фантомных ощущений прикосновений, которые мозг силится, но не может воспроизвести заново. Это было так хорошо, что Хун боится, как много мог бы пожертвовать, чтобы заново почувствовать руки Сынхёба и эти губы, которые наверняка должны были распухнуть от острых хуновых зубов. Но он отбрасывает эти мысли так же, как легко и непринуждённо откладывает свою жизнь в режим ожидания. Закрывает дедлайны, много работает, встречается с Донсоном, как и обещал. Смущается как подросток, когда тот дарит ему большую мягкую подушку в виде кота и, запинаясь, бормочет, что заплатит за ужин. – Хён, ты как будто совсем не отдохнул за выходные? Не заболел? – Донсон трогает его лоб – обычный жест, но даже от него сердце замирает, потому что – Хун думает о руках Сынхёба. Приехали. – Что.. нет, я в порядке, просто плохо спал, – улыбается рассеянно и даже растерянно, совсем не понимая, куда себя девать. Он уверен, что демон больше не вернётся, но почему-то все равно с тоской ждёт ночи и, вернувшись домой, зажигает все свечи одну за другой, прежде чем уйти в ванную. Вода – его любимый и основной способ борьбы с усталостью – помогает безотказно, однако лучше не становится. Пока тело расслабляется, сознание продолжает накручиваться по спирали. Хун просто надеется, что сможет заснуть. Насколько же сильно он удивляется (и одновременно не удивляется), когда заходит в спальню, продолжая вытираться полотенцем, и видит там Сынхёба. Что хуже, в этот раз он, как и Хун, абсолютно голый, полулежит на его кровати, широко раскинув ноги, и неторопливо дрочит себе, смотря в его сторону томно и вызывающе. – Как это понимать? – владелец кровати аж полотенце роняет, впечатленный зрелищем. – Ты же сам позвал меня, Хун-а, – с опухших губ срывается негромкий стон, и Сынхёб двигает рукой интенсивнее, скалясь настолько же соблазнительно, насколько безумны все его действия, – ты не мог не позвать, после того, что делал со мной той ночью, – его свободная ладонь скользит по животу к внутренней стороне бедра, и Хун невольно задерживает дыхание, не в силах пошевелиться и отвести взгляд от распластанного перед ним на полное обозрение тела. По неизвестной причине в случае Сынхёба это не выглядит унизительно, скорее властно и завораживающе, словно он может поставить весь мир на колени одним движением. Хун не совсем уверен насчёт мира, но у него ноги предательски подгибаются. – Помнишь, – продолжает Сынхёб, снова оттягивая пик удовольствия на потом, смачно облизывает свои пальцы и раздвигает ноги ещё шире, – как трахал меня здесь, на этом самом месте? – он проталкивает палец внутрь себя и скулит имя Хуна, закатив глаза. – Я вот помню, как охуительно горячо это было, твой член внутри меня ощущался так хорошо, так правильно, – он проходится языком по искусанным губам и кивает на кровать, – что же ты стоишь, присаживайся. Хун на негнущихся ногах подходит и тяжело опускается на матрас. Он еще даже прикоснуться к себе не успел, а перед глазами всё плывёт от возбуждения. – Вот так, молодец, – Сынхёб протягивает руку и треплет его по влажным после душа волосам, – ты странно пахнешь…как будто тебя трогал кто-то еще, а мне это не нравится, – демон хмурится, но без видимой угрозы. – Я… думал о твоих словах насчет следующего раза, – голос не слушается Хуна и хрипит, ломается, – я правда хочу этого. – Уверен, что готов? – мягко спрашивает Сынхёб, отрывается спиной от подушек и придвигается вплотную, проводя носом по чужой щеке к виску, и в этом жесте больше интимности, чем во всём, чем они занимались до, – если не будешь торопить, я могу быть очень осторожен и в этот раз забирать энергию постепенно, чтобы у тебя не было сильных отходняков после. – О боже, да, – Хун срывается и, наконец-то, позволяет себе прикоснуться к нему, почувствовать каждую мышцу под своими пальцами, пока заново восстанавливает тело Сынхёба в своей тактильной памяти и царапает короткими ногтями кожу от нетерпения. – Мне стоило помучить тебя подольше, – мурчит Сынхёб, и это чистая правда – для существа хтонического он чересчур добрый, – но ты так послушно просишь, как я могу- Хун обрывает его на полуслове, целует голодно, требовательно. Ему не нравится пустая болтовня, но нравится слушать Сынхёба, когда тот скулит своим глубоким голосом от хуновых зубов на шее. – Мой котёнок любит кусаться, прелесть, – его смех пробирает Хуна тяжёлой волной предвкушения. Демон очевидно наслаждается, ему даже не нужно прикасаться, чтобы заставить Хуна хотеть его – так сильно и болезненно, что перед глазами вспыхивают галактики. Он прячет лицо в изгиб чужой шеи и глубоко вдыхает – ещё один незаметный, но полный доверия жест, который успокаивает сбившийся сердечный ритм. Хун расслабляется и позволяет уложить себя на живот, пока чуткие руки Сынхёба массируют напряжённые мышцы на его плечах и спине. Когда ладони спускаются к пояснице, Хун вздрагивает от каждого невесомого поцелуя между лопаток и дальше по позвоночнику. Тело словно плавится от жара, исходящего от склонившегося над ним демона. Сынхёб просовывает руки между ним и кроватью и продолжает гладить по груди и животу, чуть наваливаясь сверху. Хун хнычет в подушку, чувствуя его зубы на загривке и пальцы сжимающие один из сосков. И Сынхёбу, бывшему до этого предельно внимательным и неторопливым, кажется, срывает крышу. Он массирует чужие бёдра, продавливая кончиками пальцев кожу и сжимает ладонями ягодицы, притираясь членом между. Хуна выгибает так, что он охает в голос от того, как его собственный член трётся о простыню от неожиданной фрикции. Однако Сынхёб вдруг отстраняется. Хун поворачивает голову набок немного удивлённо и ловит горящий похотью взгляд демона ровно в тот момент, когда внутрь него проскальзывает палец на целую фалангу. Ощущение выбивает из лёгких воздух на несколько мгновений, но это скорее странно, чем неприятно. По крайней мере, пока. – Будет больно? – спрашивает он, скептически оценивая возможности своего тела. – Будет так хорошо, – Сынхёб улыбается, – что ты вообще забудешь о существовании боли. Ах да, он же имеет дело с грёбанным суккубом. Или инкубом, Хун в них не разбирается, но, по крайней мере, он точно попал в руки профессионала, как бы безумно это ни звучало. Он просто надеется, что Сынхёб пожалеет его гордость и не заставит снова умолять взять его, потому что пальцы внутри двигаются уже свободно и демон проталкивает их все глубже, выбивая из него приглушённые подушкой стоны. – Просто хочу убедиться, что ты готов, – как будто извиняется. Хуну не нужны извинения, ему нужен Сынхёб, целиком и полностью, прямо сейчас. Он запускает руку в волосы на чужом затылке и притягивает вниз, чтобы снова столкнуться ртами в очередном тягучем поцелуе. – Заебал уже, давай, – старается изо всех оставшихся сил, чтобы это звучало как требование, не мольба о пощаде. Сынхёб не заставляет повторять дважды: вытаскивает пальцы, чтобы перевернуть Хуна на спину, и без особого труда подтягивает его тело на себя за бёдра, устраиваясь между ног. – Просто дыши, – мягко просит Сынхёб, замечая, как осознание в глазах Хуна сменяется паникой, – пока я рядом, тебе ничего не грозит. И входит внутрь него плавными толчками, явно сдерживая себя, чтобы не сорваться, давая привыкнуть к ощущению заполненности, от которого Хун и правда едва дышит, как будто боится сломаться от того, как много и остро чувствует. Боится того, как сильно хочет, чтобы Сынхёб разрушил его. – Всё в порядке, Хун-а, – жарко шепчет демон, склонившись к уху, и Хун в ответ цепляется руками за его мускулистую спину, как за единственное, что ещё держит его в этом мире, – ты отлично справляешься. Хун хочет возразить, что нет, не справляется, но вместо этого захлёбывается стоном, потому что Сынхёб сжимает пальцы на его боках и начинает размашисто двигаться, задавая темп, который окончательно срывает все тормоза. – Боже, Сынхёб, – он никогда не был особо громким во время секса, но теперь это просто выше человеческих возможностей. Кажется, от этих слов член Сынхёба внутри становится еще больше и горячее, а сам он остервенело вгрызается в хунову шею с приглушённым рычанием и вколачивается еще глубже с мокрыми шлепками. Хун не выдерживает – он кончает, открыв рот в беззвучном крике, но Сынхёб просто игнорирует это, продолжая трахать его в том же сумасшедшем ритме и дразня ладонью слишком болезненно чувствительный после оргазма член. Теперь Хун боится, что правда может умереть от переизбытка удовольствия, и в этот момент Сынхёб хрипло стонет, изливаясь внутрь него. Образ демона с закрытыми глазами и упавшей на них мокрой от пота чёлкой становится последним, что Хун видит, прежде чем его тело снова содрогается от скорой разрядки, и он проваливается во тьму. Сынхёб не соврал, когда обещал быть осторожнее – в это раз солнце еще не думает клониться за горизонт. На самом деле, нет никакого солнца, только крупные снежные хлопья и белая пустота за окнами. Тихо, тепло, спокойно. Воспоминания о прошлой ночи возвращаются медленно, Хун даже не помнит, как вырубился снова, и переживает, что в этот раз точно будет отдирать себя от постели во всех смыслах, но вдруг понимает, что одет в свою чистую пижаму и из всех возможных последствий чувствует разве что ноющую тяжесть ниже спины. – Ты проснулся, – дыхание Сынхёба щекочет ему шею, а загребущие руки обхватывают поперек живота, пока он прижимается сзади. “Что за раскалённая большая ложка,” – думает Хун и смеётся, совсем забыв, что Сынхёб отлично слышит его мысли и теперь обиженно дуется. – Да не смеюсь я над тобой, – Хун вздыхает и откидывается головой ему на грудь, – это всё нервное, нечасто, знаешь, приходится душу дьяволу продавать. – Даже не надейся получить её обратно, – Сынхёб пытается звучать угрожающе, а выходит – так, что у Хуна сердце щемит от нежности, потому что намного больше самого демона он боится – потерять его.