ascension

Сынхёб прожил много человеческих жизней, и только одно лицо не смог стереть из своей памяти. Демоны не спят, но редкими ночами он тоже видит сны про день, когда потерял то самое дорогое, чего у него никогда не было. Резкая вспышка боли взрывается ярким фейерверком в грудной клетке, возвращая его к реальности. Сынхёб снова видит этого человека перед собой – не может насмотреться – утыкается ему лицом между лопаток, вдыхая сонное тепло с чужой кожи, словно хочет полностью раствориться в нем. Так пахнут прогретые июльским солнцем скрипучие половицы, ромашковые луга и воздух во время проливного дождя. Домом? Наверное. Сынхёб бы хотел, чтобы у Хуна было девять жизней, как у кошки. Потому что его собственная – не жизнь вовсе, бесконечно долгая и одинокая, и он до ужаса устал искать среди миллионов лиц перерождение одного единственного. Ведь даже не поверил, что нашел, сначала. Сынхёб знает, что однажды тоже был человеком, хоть и не помнит толком ничего. И откуда Хун в обрывках воспоминаний о прошлой жизни – без понятия. Так же, как и за какие грехи превратился в демоническое существо, обреченное существовать за счёт чужой сексуальной энергии. Он пробовал всевозможные способы прекратить это, много раз пытался морить себя голодом или, наоборот, едва ли не кидался на каждого встречного человека. И только Хун позвал его снова, не смог остановиться – нет, просто не захотел. Даже несмотря на то, что Сынхёб не уверен, сможет ли однажды вернуться к человеческой жизни, он больше не чувствует беспокойство. Как будто одной хуновой души было достаточно, чтобы погасить в нём адскую жажду и заглушить многовековую тоску. А Хун рядом с демоном чувствует себя в тысячу раз сильнее и становится смелее в своих желаниях. Еще бы не стать, когда у тебя огромная чёрная хтонь за спиной. И никто-никто не сможет навредить, потому что Сынхёб никогда не даст в обиду того, кто принадлежит ему. С ним спокойно, надёжно, и Хун, привыкший с раннего детства жить, как на пороховой бочке, впервые чувствует себя в безопасности. Настолько, что даже решает рискнуть и познакомить демона с единственным близким другом. – Надеюсь, это не обернётся катастрофой, – вздыхает он, столкнувшись взглядом с Сынхёбом в зеркале, – все-таки люди и демоны – непредсказумемое сочетание. – Не переживай, не нужна мне его душа, твоей достаточно, – смеётся Сынхёб куда-то Хуну в плечо, обнимая его за талию со спины – этот демон по неизвестной причине обожает наблюдать попытки своего бойфренда в макияж, – вторая стрелка, кстати, длиннее получилась. – И что? – Хун поворачивается к нему, вскинув брови, недовольный непрошенной критикой, – о, давай и тебя накрашу! – Меня? – Сынхёб с опаской сморит на то, как он роется в косметичке, – может не нужно? – Будешь секси демоном, а то не очень похож, – со смешком отвечает Хун и целует оторопевшего Сынхёба в приоткрытые губы. Каким бы коварным соблазнителем он не был по своей сути, у Хуна получается намного лучше. Даже когда он просто с предельно сосредоточенным выражением наносит на чужое лицо крем и еще несколько оттенков теней. Демон откровенно залипает. – Ну и что ты завис? – Ты красивый, – просто говорит Сынхёб, улыбаясь ярче ста тысяч солнц. Хун качает головой. Он знает, что если начнёт спорить, из дома они вовремя точно не выйдут (если выйдут вообще), потому что Сынхёб упрямый и вместо аргуметов предпочитает использовать свой рот для других вещей. Вот и сейчас снова целует его, не оставляя помаде на губах никаких шансов. **** Сынхёб воспринимает сам концепт времени немного иначе, чем люди, и всё же скучает, когда Хун погружается в работу. Учиться готовить он не рискует после недвусмысленных намеков на то, что квартира съёмная и кухню спалить ему не разрешается. Демоны, удивительно, вообще не склонны к созиданию, а у Сынхёба так вообще какая-то особенная способность к разрушению – он даже пульт от телевизора умудряется сломать. А когда берётся за хунову гитару, на него смотрят, как на заклятого врага, но всё-таки разрешают. С гитарой ему везёт чуть больше, хотя Хун время от времени издает за компьютером звуки негодования и приходит показывать, как правильно. Сынхёб в такие моменты страшно довольный – даже упрекнуть его, что от работы отвлекает, невозможно. – Интересно, – задумчиво изрекает Хун, перебирая его волосы пальцами, – почему ты не оборотень, если ведёшь себя, как собака? – Оборотней не существует, – лежащий головой у него на коленях Сынхёб поднимает взгляд наверх, и Хун не сдерживает желание почесать его под подбородком, – но если тебе так хочется, я мог бы погавкать. – О боже, никто не просил, – Хун ерошит его волосы и заходится хохотом. А Сынхёб думает, что вполне мог бы и не такое сделать, чтобы видеть Хуна радостным постоянно, неважно, насколько короткой будет эта жизнь, зато рядом с ним она будет самой счастливой.