Волчий тулуп

Рома потёр красное пятно на руке и прошипел. Всё ещё больно было, слишком сильно его схватил этот ушлёпок. Он, блять, не вор! Подумаешь стащил как-то раз жвачку Turbo в магазине, но в чужие карманы-то не лазил. О нём априори думали плохо. Пятифанов же у нас и вор, и бандит, и убийца… «Ага, а ещё, наверное, злой карлик, похищающий детей», — всегда мысленно фыркал Ромка в такие моменты. Люди горазды судить других, не обращая внимания на свои проступки. Рома просто старался выжить, как и все в этой стране. Он при Союзе прожил семь лет, в первый класс пошёл, когда тот развалился. И всё. Поехало, покатилось. Новая страна зализывала раны, металась в агонии, будто умирающий СССР всё ещё болезненно бил куда-то под рёбра своими неверно принятыми решениями. Отец его ушёл на войну в восемьдесят пятом, за четыре года до окончательного вывода войск из Афгана. Рома практически не помнил, как тот выглядел, что говорил или чем пах. Да он и не должен. Ему тогда сколько было-то? Год ровно. Дед рассказывал, что отца не сразу мобилизовали. У него тогда отсрочка была, он в университете учился. — Ему просто не повезло, — хриплым голосом говорил Григорий Алексеевич, поглаживая маленького Рому по голове, — Два года только студентов брали, в восемьдесят четвёртом и пятом. Не всех, конечно. Мы думали, что и нас обойдёт, да судьба не благосклонна оказалась. В детстве Ромка всегда хмурил брови на подобные высказывания. Злился на судьбу или высшие силы, только когда подрос понял, что это бесполезное занятие. Правда, менее горько ему от такого осознания не стало. Он часто просыпался посреди ночи, будучи маленьким мальчиком, и подолгу смотрел в старое рассохшееся окно на темнеющие вдалеке кроны лесных деревьев. В ушах у него пульсировала кровь, а в голове мужским голосом отдавалось громкое:«Роман». Сны всегда были путанными и блёклыми, Рома никогда не мог вспомнить, почему подскакивал с бешено бьющимся сердцем, стараясь не слететь со старенького дивана. Он боялся леса и чужих людей. Чурался сверстников с их жестокими играми. Маленький Рома не был плохим и никогда не хотел им быть. Обидно, конечно, что жизнь его спрашивать не собиралась. Сначала не стало его бабушки, она сгорела буквально за пару дней, и никто так и не смог понять, что с ней. Боль вытеснила из памяти тепло рук и нежный старческий голос, читающий сказки. Рома помнил лишь бесконечную агонию, в которой умирал один из самых близких ему людей. Ему тогда было четыре. Письма от отца не приходили уже больше полугода. Он слышал, как мама с дедушкой шептались по этому поводу. Его драгоценная любимая мамочка плакала так сильно, будто заранее себе говорила, что всё кончено. — Приезжай поскорее, папа, — шептал по вечерам Рома, сидя в потёмках и вглядываясь в лицо на фотографии, — Мы здесь очень сильно скучаем. Я таким же храбрым, как ты буду, когда вырасту! Страну защищать стану. Приезжай, пожалуйста, поскорее и научи меня. Его отец тогда не приехал. Не вернулся. Отдал свою жизнь за защиту границ чужой страны и за державу, которая развалилась, треща по швам. Однажды, листая каналы, мальчик услышал в рекламе сока фразу, которую продолжал прокручивать день ото дня: Мы счастливые люди. Он не знал, что это значит. В его жизни не было искреннего детского счастья. Рома слишком рано повзрослел и приобрёл излишнюю для маленького мальчика суровость. Его семья быстро расходилась по ниточкам, трещала по швам. Рвалась от громких и обидных слов матери и надрывного дедушкиного кашля. Денег на работе в это время платили мало, иногда не давали вовсе. Последнее случалось всё чаще, заставляя Венеру, его мать, злиться и замыкаться в себе от усталости. Они, дай бог, вытягивали на пенсию дедушки, никогда особо не шикуя. — Ты не злись на маму-то, — шептал Григорий Алексеевич, которому с каждым днём было всё труднее говорить, — Она так и не справилась, не смогла. Ты за неё сильным будь. Рома понимал о чём он говорит. Об отце, о письмах с поплывшими буквами и потерянной хорошей жизни в городе. Да, Рома понимал, но ужасно не хотел быть сильным, принимая на себя чужую ношу. Но ему, конечно же, пришлось. Смерть дедушки неприятно ударила под дых, хоть и была ожидаемой. Стало чертовски тяжело, денег катастрофически не хватало. Рома выуживал из шкафа старые отцовские штаны и спортивные кофты, которые Венера подшивала чуть ли не плача. Однажды, Пятифан нашёл настоящее сокровище — потрёпанную кожанку, с которой больше никогда не расставался. Его мать отрывалась от сына всё больше с каждым годом, лелея свою личную трагедию и взращивая зерна горечи. Она уходила рано с утра и возвращалась за полночь. Рома оказался предоставлен сам себе и улице. Мальчик самостоятельно научился готовить из того скудного количества продуктов, на которое хватало материнских денег, убирал в доме и просто старался быть сильным, чтобы не подвести дедушку, даже если он об этом и не узнает. Рома всё ещё оставался ребёнком, пусть уже не наивным, но пока что и не жестоким. Он учился в четвёртом классе, когда жизнь в очередной раз решила дать ему смачного пинка под зад. Тяжело было идти по снегу, да ещё и день морозный выдался. Ромка медленно плёлся к своему дому, стоящему посреди посёлка. Очередная несправедливая двойка… Что вообще учитель математики понимает в литературе? Новые преподаватели в школе никогда долго не задерживались, если вообще бывали. Их лица в памяти мальчика проносились каруселью, ничем не выделяясь. При жизни дедушка говорил, что из-за распада Союза, перестало существовать распределение. Теперь те, кто учился в педагогическом институте уже не обязаны были ехать чёрт пойми куда и отрабатывать положенное время. Из-за этого учителей в сельских школах стало мало. Никто теперь не удивлялся, если физик приходил, чтобы провести русский язык. Учительница математики явно недолюбливала его, хотя нет… Открыто ненавидела, и всячески это показывала. Влепила ему сегодня две двойки. Одну за поведение, а другую за «не понимание законов нормативной поэтики». Рома громко фыркнул, вновь перебирая в памяти фрагменты школьного дня. Он ненавидел этот класс, школу и учителей. Почему ему вообще… — Ромочка! — хихикнули где-то сбоку. Это заставило его вынырнуть из своих мыслей и внимательно оглянуться по сторонам. Мальчик с удивлением обнаружил, что находится рядом с лесной чащей. Он стоял перед величественными елями и соснами, завораживающими взгляд днём и пугающими ночью. Вновь послышался тихий смех, а детский голос зазвучал громче с явной обидой и нетерпением: — Идём же, Ромочка! Пятифан нахмурился, всё ещё не до конца понимая, почему он очутился здесь, если его дом находился в посёлке, и к нему вела главная дорога. Рома нерешительно топтался на месте, пытаясь отогреть внезапно замёрзшие руки. Он должен был идти домой. Подальше от чащи, от пугающих звуков и странного голоса. Но сдвинуться с места оказалось невозможно, ноги сковали невидимые путы, а из леса послышался скрежет острых когтей. — Идём, — проблеял уже другой голос, более низкий и страшный, чем до этого, — Ты наш. Мальчик с недоверием уставился на лесную дорогу перед ним. Ни за что на свете! Какого это хрена он должен идти туда? Почему кто-то вообще решил, что может ему указывать? — Покажись! — потребовал Пятифан, сдвинув чёрные брови к переносице и внезапно рассердившись, — Кто ты такой?! Величественные ели сотряс громкий нечеловеческий хохот. Громко закаркали вороны, завыли волки и затявкали лисы. Вся природа решила подать знак, внезапно пробудившись. — Пойди и найди меня, тогда скажу, — прогрохотало существо. Рома сжал кулаки, яростно вглядываясь в лесную темноту. Вдалеке не было видно ни зги. Чудовище играло с ним, талантливо измывалось, пыталось подтолкнуть ближе к голодной своре теней. «Ты будь храбрым, за маму…» Дедушкины слова и глупое детское любопытство говорили ему сделать шаг навстречу. Пятифан был уверен, что стоило ему только согласиться с условиями таинственного голоса, как невидимые путы тут же отпустят его ноги. — Я не заключаю сделок, — прошипел мальчик, отгоняя от себя мысли о принятии странного предложения. — Неужели ты отступаешь, Роман? — голос зашипел, забулькал и стал подозрительно знакомым. Ромка фыркнул, бесстрашно вглядываясь в лесную чащу. — Кто бы ты ни был… Запомни, я тебя не боюсь! Твои ответы ничего не стоят, чудовище, — голос его не дрогнул, — Мне не нужны дары и место, что ты можешь предложить. Я не из тех наивных детей, которые пропадают без вести… И, поверь мне, если ты ещё хоть раз приблизишься ко мне или моей семье –зубами разорву! Его рот скривился в страшном оскале, а глаза почернели, будто в один миг что-то в нём переменилось. Навсегда умерла оставшаяся детская наивность, подарив взгляду горькое отчаяние. Рома знал, что лесное существо всё равно придёт, даже если сейчас отступит. — Я понял тебя, Роман, — проблеял громкий голос, заставляя стихнуть все звуки. Невыносимая тяжесть исчезла. Это позволило Пятифану повести плечами, сбрасывая напряжение. На лице маленького мальчика отразилась неимоверная усталость. Болезненная ухмылка и булькающий смех возникли сами по себе. Рома не мог их контролировать, а может быть и не хотел. — Эй, придурок, что завис там у леса? — послышался грозный голос ребят постарше, которым приходилось идти домой через эту тропку. «Пора развлечься»,— застучал в голове Ромки чужой голос, заставляя того клацнуть острыми зубами в предвкушении. С тех самых пор он был храбрым, как дедушка и завещал. Может и не там, где надо, но судить уже явно некому. На том свете зачтётся. Тем более, что для того, чтобы избивать всяких ботаников, как никогда, требуются недюжинная выдержка и смелость. Сдерживаться ему приходится из-за того, что иногда очень уж сильно хочется превратить чужую рожу в кровавую кашу. Ну, а капля смелости всегда противостоит слабому голосу совести. — Антон Петров, 6 «Б»… Тихий голос привлёк внимание Пятифана. Он внимательно вгляделся в мальчика, который говорил с Лилией Павловной… Ничего в нём не было особенного, цепляющего. Обыкновенный мальчишка, выделяющийся разве что своими огромными очками. Рома быстро потерял к нему интерес и негромко заговорил о чём-то с Бяшей. Краем уха он слышал внеочередные возмущения Семёна и сжал кулаки под партой. Ему до невозможности надоел этот неотёсанный жирдяй. В своей маленькой «банде» Ромка его держал, как свинью на убой. Он был готов в любой момент сделать так, чтобы Бабурин потерял всё, что имеет в этой школе. — Тогда почему не сейчас, на? — шепелявил Бяша. — Мне пока ещё не очень скучно, — громко смеялся Рома. Этот разговор случился пару месяцев назад, и, становясь честным, Пятифан про себя признавался, что до ужаса заскучал да и измучил себя этим Семёном, но всё ждал чего-то особенного. Случай подвернулся в этот же день. Не зря ты пришёл сюда, Антон. Семён вновь решил доказать, что в этой школе он за главного, поэтому при выходе из класса толкнул новенького на мерзкую Катьку, поднявшую из-за этого жуткий вой. Петров непонимающе хлопал глазами, крутил головой в разные стороны, показавшись Ромке до жути забавным и маленьким среди тупой стаи шестиклассников. «Тепличный цветочек. То-Ша. Ан-Тоша»,— пропело ехидное подсознание. Рома ухмыльнулся и заставил Бяшу остановиться. Ему было интересно, что будет дальше. Он неимоверно удивился, когда увидел, как новенький ударил Бабурина (хоть и явно с помощью кого-то свыше, слишком неправильная цель). — Зайцы дают отпор, когда их загоняют в угол. Что-то в этом есть, не правда ли? — Ромка ухмыльнулся ничего не понимающему Бяше и неторопливо пошёл дальше по коридору. Лучше бы тебе не попадаться лесному чудищу-медведю с горящими глазами, маленький зайчик. Он тебя сожрёт и не подавиться. Рома об этом прекрасно знает. А ещё догадывается о том, что половина из них обречены… Уж прости, Антоша, но теперь Пятифан сделает всё, чтобы Хозяин Леса нацелился на тебя в первую очередь. — Не в бровь, а в глаз. Хотел волка – получишь зайца, — острые белые зубы растягиваются в смертоносном оскале, напоминая, что хищникам никогда нельзя доверять. Ты будешь проклинать свою забывчивость, милый Антон…