Головоломка

Зайчик Хлопья снега кружились в воздухе, падали на шерсть, таяли от горячего дыхания. Будто слёзки скатывались по морде. Кап. Кап. Нет, это были не слёзки. Если и слёзы, то слёзы изувеченного тела. Зайчик кинул топор в сугроб и, трясясь от предвкушения, поднял ногу. Кое-как отрубленная кость торчала из раскуроченной плоти, кожа, словно обрывки ткани, трепыхалась на ветру. Заяц потянул за ступню, охнул — красиво. Девочка была балериной. Это видно — икры плотные, набухшие мышцами от тренировок. Зайчик замурчал, гладя нежную кожу, и медленно открыл свое другое, неправильное лицо. Щеки сразу же обдало холодом, защипало от снежинок, слепленных воедино в комья. Лес забурчал, застрекотал и заскрипел от лика Зайца; Лес был недоволен, но, словно нехотя, все же позволил трапезе начаться. Лес всегда позволяет. Все-таки он, Зайчик, единственный его защитник и кормилец. Когтистыми лапами он сдирал кожу с сочного, темного мяса. Кровь в свете луны казалась жидким гудроном, жаль, что её не пожевать. Но, в прочем, не велика потеря — сейчас Зайца ждет угощение слаще всего на свете. Лес залепетал, когда клыки вгрызлись в плоть. Зайчик разрывал зубами волокна, чавкал, стонал от удовольствия и насыщенного, сладковатого вкуса. Никакая человеческая еда не сравнится с этим. Заяц был настоящим гурманом. Избирательный до мозга костей, он отлавливал жертв тщательно. В первую очередь критерием было зверьё внутри. Зверьё — это то, что прячется под людскими масками, то, что они тщательно скрывают и штукатурят. Эта девочка, балерона*, после школы метала в белок петарды. Увидев однажды вечером вопящую от боли маленькую рыжую бедняжку с обгоревшей, изувеченной задней лапкой, защитник Леса непременно решил расквитаться с живодёром, сотворившим такое. Заяц испил густой крови, не замечая, как она течет по подбородку. Сила наполняла его изнутри, а гнев, наоборот, покидал, испарялся. Зайчик постепенно прятал зубы, откусывал мясо не с такой жадностью и голодом, как сначала. Клыки клацнули о кость, Заяц ухмыльнулся. Но одной ноги было мало за белочку. Ту пришлось придушить — больно мучалась. Зайчик тогда делал это со слезами на глазах, глотая сопли. Поразительно было то, насколько сильно жаль ему было маленькое животное в тот момент, и насколько сильно он упивался, когда пару минут назад забивал балерину топором. Бил, куда дотягивался, — сначала в голову, вообразив себя Раскольниковым, потом в грудь, улыбаясь с каждым хрустом ребер. Звук был похожий на то, как мама разделывала куриную тушку. Зайчик упал на колени, задрал рукава «походной» куртки, принялся лапами копошиться в остывающем нутре. Скользкие кишки чавкали, было их слишком много, и они непритязательно воняли. Заяц сам не знал, что искал, чего ему так хотелось найти. Но, вытянув, точнее, с усилием вырвав печень, улыбнулся. Повертел её, как трофей, бахвалясь перед лесом. И прихватил подмышку вторую ногу. Тут неподалеку, на соседней поляне, за восемь километров от поселка, живёт лисица. Месяц назад Заяц застал её в случке с бурым лисом. Так что, без сомнений, чертовка носит в себе лисят. Ей пропитание не помешает, тем более такая радость, как печень. Лиса с удовольствием приняла угощение. Орган схомячила сразу, извазившись мордой, как и сам Зайчик, а ногу, взяв в пасть, утащила, на последок махнув хвостом. Заяц поспешил обратно к хладной балерине. Ему её ещё закапывать, он уже решил, где сделает это. Недалеко от его гаража с барахлом заметил совсем молоденькие ели. Похоронит в снегу там, авось, пробегающие мимо волки раскопают. Или по весне уже точно закопает в землю. Лес улюлюкал вслед. Зайчик потирал шерсть на вновь надетой маске. — Не стоит благодарностей, — улыбался в лица деревьям и звёздам он, — Мне только в радость. *** Рома Первой мыслью Пятифанова Романа, когда он вошёл в потянутый паутиной коридор, было:"Ну и отстойник». Посёлок был маленьким, тихим и жутковатым каким-то. Зловещим, интригующим. Люди друг друга знали, шушукались обо всем. Ромка сразу почувствовал здесь себя чужим, а оно и немудрено. Городской пацан тут чудом приживётся. Мать недавно уволили. На пенсию об инвалидности отца в городе с долгами было не прожить. Продали квартиру, рассчитались с кредиторами, но жить надо как-то. Отыскали в этой глуши покосившийся домик почти за даром — ой, а сколько счастья-то было! Мамаша в одну харю на радостях выжрала подаренную бабулей на день рождения бутылку Болгарского Каберне. Отец скупо поддержал парочкой стопок Столичной, а потом одной рукой потащил пьяное тело своей жены в их новую постель. Ромка лишь покурил, высунувшись из окна. Завтра его пинками погонят в школу, дыша перегаром — оно и к лучшему. Попадаться под тумаки матери, или терпеть тяжелый замыленый взгляд отца не хотелось. Утром Ромка резво впрыгнул в адики, застегнул триколорную спортивку, чуть не прищемив нежную кожу под подбородком, и выскочил из дома не прощаясь. Темень в лесу была, конечно, хоть глаз выколи, но на расстоянии руки разглядывать сосны и общипанные лиственные, которые больше походили на сваренную медную проволоку, чем на деревья, Ромка мог. Дорогу запомнил, поэтому шагал резво и широко, зажав подмышкой тетрадь, а в руке — погрызанный крысой простой карандаш. Замечательно, в этом доме ещё и крысы водились. Надо будет, что ли, кошку подобрать. Ко времени, когда Ромка сориентировался и дошел до школы, разномастные ученики уже стекались ко входу. Парень сплюнул. «Ни пуха, ни пера». «К черту,» — ответил себе же. Школа была под стать поселку, замызганой и местами обшарпанной. Видно долгую эксплуатацию и отсутствие ремонта со времён открытия, что, кажется, ещё при Сталине было. 10 «В» он нашел без проблем, но по коридорам побегал, опоздав. Училка — классрук Лилия Павловна с тяжелым взглядом из-под очков — рявкнула на него. — А, Пятифанов? Раз ты новенький, тебе первое и последнее предупреждение — опоздавших я тут не жалую, понятно? — она сложила руки на груди, поглядывая из-за учительского стола будто сверху вниз. Ромке от такого отношения захотелось задерзить, осклабиться. Но он сдержался — знакомиться в первый же день с директором не прельщало. У него тут много дел. — Ага. Ясно, как день. Лилия Павловна хмыкнула, но пыл поумерила. Обвела класс взглядом, прикидывая, к кому посадить свою новую проблему, свалившуюся на голову внезапно и из ниоткуда. — Вон, садись к Петрову на предпоследнюю, — кивнула училка на скучающего парня в очках. Ромке два раза повторять не надо, он сразу же метнулся к Петрову и грузно упал на дубовый стул. Лилия Павловна вернулась к теме урока, а Ромка скосил на соседа взгляд. Петров этот был странным типом. Блондин, очкастый, и с взглядом таким, что даже не знаешь, убить его хочется или пожалеть. Отрешённый он был какой-то, не от мира сего, белая ворона. По спине Ромки пробежались мурашки. — Рома, Пятифан, — представился Ромка и протянул ладонь со сбитыми костяшками. Но Петров даже не взглянул на него, взор его был прикован к кому-то или чему-то другому. Ромка, сощурившись, попытался проследить взгляд. Девка, длинноволосая брюнетка. Высунув кончик языка, что-то чиркала в своей тетрадке. — Тебе вон та девчонка нравится, да? Ниче такая, — Ромка оскалился. А неплохо было бы к ней подкатить, почему бы и нет. Но сначала — авторитет. Петров наконец-то заметил новоявленного соседа по парте. Голубые глаза впились в Ромкины. А на лице — ничего. Ни презрения, ни усмешки, абсолютный ноль без палочки. Ромка почувствовал, как внутри закипает. — Эй, ну не молчи ты, как говна поел. Видишь, руку тяну? Пожать надо, а то я как дебил, представиться. Петров посмотрел на Пятифановы пальцы, потом снова в глаза. Мурашки пробежались теперь не по спине, а по рукам. Зловещий какой-то этот Петров. — Антон, — прошептал Тоха и на удивление крепко сжал предложенную ладонь. Ромка даже не сразу пожал в ответ, настолько изумился. Тоха, вероятно из-за очков, выглядел задротом и хлюпиком. Но, присмотревшись, можно было понять, что это не так. Петров был крепко сбитым и, судя по хвату, умел нормально держать кулак. Такого бы себе в шайку — зад надрать сумеет. — Паче приятно познакомиться, Толян, — Ромка встряхнул руки и расцепил их. Но Тоха моментально потерял к нему интерес, вновь уставившись на длинноволосую девчонку. Ромка уязвлённо скуксился. Ну и хер с ним, с этим Петровым. На перемене удалось познакомиться с ещё парочкой ребят. Прежде всего дуэтом — узкоглазым Бяшей и жирным, прыщавым Семёном. Если первый был ещё более менее и лишь подпёздывал, то хряк выбесил неуместными шутками-прибаутками. Ромка изначально шел в эту школу, как на поле боя. Он был, возможно, не совсем образован, но точно не глуп — понимал, что нужно стать тут вожаком стаи. Семён, очевидно, сейчас занимал звено самого сильного и влиятельного пацана в классе. И отдавать так просто звание, само собой, не хотел. Когда хряк отошёл, Ромка самодовольно ухмыльнулся, уже вкушая свой будущий триумф. Но попавшийся на глаза Петров почему-то попортил настроение. Гипотеза о том, что Семён, почуявший конкурента, попытается утвердиться в своей позиции, подтвердилась. Тот ждал у ворот школы и, как только увидел Ромку, радушно заржал, хрюкая. — Пятифанов! Что-то не нравится мне твой взгляд волком, — Семён все поправлял ушанку, — Пойдем, потолкуем. Может, побратаемся даже? Ромка на предложение неопределённо хмыкнул. Ну уж нет, шестёркой он стать не согласится даже на смертном одре. Тем более шестёркой такого гада. — Ну пошли. Завели его в лес, на опушку. Сосенки, как металлические прутья, далеко возвышались над головами. Разрезали кривыми ветками лазурь спокойного неба. — Ты, Ромыч, видно, что пацан ровный, — панибратничал Семён. Ромка скучающе глядел на снег, на переливы сугробов, на блики ледяной корки. — Давай сразу к делу — кентоваться буду только на правах главаря, — Ромка кивнул на Бяшу, — Такого от меня не жди, у меня, в отличие от этого, зубы есть. И я их покажу. Семён зардел, покрылся от гнева пятнами. Бяша поморщился, оставляя все на волю своего другана. — Ромыч, давай по-хорошему, — успокоился хряк, — Я ж тебе дружбу предлагаю! Ромка пожал плечами. — Нихуя ты щедрый, конечно. Одного не учел — подачек мне твоих не нужно. Не хочешь под меня прогибаться? Да и хуй с тобой, я сам прогну. Ромка вписал в мягкую, как холодец, щеку Семёна кулак. Тот пошатнулся, но не упал — все-таки, несмотря на Пятифанову силу, был он парнем здоровым. Кинулся всем телом на Ромку, но тот без труда увернулся и врезал мыском ботинка в голенище сапога хряка. Тот завопил и упал сначала лицом в снег, а потом перевернулся на лопатки. Ромка воспользовался ситуацией — оседлал широкие бедра и ещё пару раз, для верности, ударил в рыло. Остановился только тогда, когда из рассечённой губы Семёна брызнула яркая кровь. — И, Семён, — Ромка стряхнул с костяшек мелкие капельки собственной крови и запустил руку в карман, выуживая сигарету, — Если ты вдруг не вразумил, кто тут батя — раздам ещё пиздюлей, не сомневайся. Глянул на Бяшу, но тот был спокоен. — Здорово ты его приложил, на, — Бяша прикурил, за что получил благодарный кивок, — А то достал меня, честно, на. Ромка кинул взгляд на хнычущего Семёна. Да уж, такой кого угодно заебёт. Но был кое-кто, кто не давал Ромке покоя сильнее. *** Антон Когда в класс вошёл новый ученик, Антон был слишком занят, чтобы обращать на это внимание. Следить за Полиной стало в порядке вещей около недели назад, с тех пор, как балерину засыпало мокрым тяжёлым снегом. Антон давно к ней присматривался, но издалека и ненароком, чтобы оставаться незамеченным. Пусть он и был зайцем по натуре, а выжидать и хитрить умел не хуже лисы. Алиса его многому выучила в свое время перед тем, как исчезнуть, слиться с Лесом и раствориться в нем. Морозова была личностью неоднозначной. Антон видел маски, на Полине её держалась очень крепко. Её лицо было приветливым, открытым и улыбчивым, но это лишь на первый неподготовленный взгляд. На деле же вся её маска давно покрывалась трещинами, давала слабину. Да, пусть она и была уже почти вросшая в настоящую морду, но слабину дать могла. И Антон нередко за этим наблюдал — как Полина била в гневе деревья, как ругалась матом несколько минут подряд, не останавливаясь, когда никто не видел. Как била ногами бродячих собак. Но Полинка Антону нравилась. И он готов был спустить ей это с рук. Поэтому и присматривал так, как надзиратель следит за заключённым. Антон в любой момент готов был начать охоту, если что. Но пока… Пока этого не требовалось. Антон не глядя перелистнул страничку, испещрённую портретами Морозовой. Рядом с ним на стул с небольшим грохотом упало тело новенького. — Рома, Пятифан, — надломленно и прокуренно протянули сбоку. Но Антон вновь не обращал внимания — Полина была важнее. В любую секунду, в любой момент её личина может вытечь мерзким соком наружу. В любой момент её тело, мешок, набитый личинками гнева и ярости, может прорвать, и все хлынет наружу. — Тебе вон та девчонка нравится, да? Ниче такая. Антон, наконец, устремил на Рому взгляд. В глазах Ромы блеснуло, а Антон застыл внутри, не подавая виду снаружи. О. О! Наверное, что-то такое и описывала ему Алиса. Когда она ещё была, Антон часто с ней болтал. Расспрашивал, буквально заваливая вопросами. Она ему была что-то между первой любовью и старшей сестрой. — Когда я тебя, наконец, нашла, глазам не поверила. Увидела твою мордашку даже через эти твои очки! И запах почуяла, знаешь, такой животный, настоящий, — Алиса тогда засмеялась, и Антон почему то подумал, что это она над ним издевается. А сейчас он видел — видел лесные глаза со звериным прищуром, видел тянущуюся к нему черную когтистую лапу, видел светлые ушки торчком. Не мог все же оформить, в какое животное Рома складывался. Слишком уж мутный и неуловимый образ пока. Рома поругал его, подбил пожать, наконец, руки. Антон, разумеется, это сделал. К черту Полину, Антон потом с ней разберётся. Вот за кем уж точно нужен глаз да глаз. — Антон. — Паче приятно познакомиться, Толян. Чтобы не вызывать подозрений, Антон отвернулся в сторону Морозовой. Пока держаться нужно вдалеке, лишь следить и выжидать. А если и действовать, то Зайцем — тихо, быстро и под покровом ночи. Антон наблюдал за тем, как Семён гоготал рядом с Ромой, закинул ему руку на плечо и увел в лес. — Скрой меня, — шепнул Антон, поглаживая кору покосившейся ели. Деревья в ответ улыбнулись, в их морщинистых лицах стояло одобрение. Рома бил Семёна четко, быстро и сильно. Животный образ дополнился — Антон увидел длинный пушистый черный хвост торчком. Рома курил, выпуская колечки дыма, пререкался с Бяшей. Антон не мог услышать разговор, слишком далеко для этого стоял. Бяша ещё что-то проронил, дёрнул наверх дрожащую тушку Семёна. Они вместе поплелись в сторону посёлка, а Рома так и остался стоять посреди небольшой полянки. Вдруг резко обернулся, будто почуял на себе взгляд — хороший знак, лесной зверь должен быть чутким. Но Рома пока не лесной, зато Антон — уже да. Поэтому он без усилий скрылся от колючего взгляда из-под темных нахмуренных бровей. Пятифан поплёлся глубже в лес, все ещё мусоля во рту сигарету. Антон украдкой последовал за ним. Рома, как оказалось, живет в том старом доме, о котором по поселку среди детишек ходили легенды и байки. Антон решил дорогу запомнить, ну так, на всякий случай. Удивительно, конечно, что он не наткнулся на этот дом раньше, во время ночных охотничьих обходов. Гараж-то был недалеко от этого места. — Наш, он точно наш, — проговорил Антон вслух, гуляя среди темных деревьев и покатых, припорошенных снегом кустов. Лес будто потянул его куда-то. Замурлыкал, приветственно и открыто. Антон ему повиновался, пошел на Лесные звуки — на шорохи, трески и уханье совы. Летом это был огромный куст ежевики. Антон водил к нему Олю за ягодами летними вечерами. Он сел на корточки, зашарил руками в перчатках под тонкими веточками куста. Когда Антон, наконец, достал то, что искал, на сердце потеплело. Лес уже принял Рому, и сейчас словно приказал Антону действовать. Заяц погладил карнавальную маску. У него в руках оказалась мордочка баргузинского соболя. На него смотрело настоящее лицо Ромы. *** Рома — Это, типа, за четыре года столько пропало? — Ромка с ужасом покосился на доску. Черные, сжатые лица с фотографий смотрели на него. Кто-то на них улыбался, кто-то серьезно глядел прямо Ромке в глаза. Губы слегка задрожали, но парень быстро взял себя в руки, — Вот тебе и тихий мирный посёлок. — В том доме, где ты сейчас, раньше жили Гусевы, — Семён указал на фотку. С неё на него посмотрела девчонка лет тринадцати, — Она пропала ещё в самом начале, четыре года назад. Так и не нашли — ни труп, ничего. Говорят, животные растащили и обглодали. Может, когда-нибудь, по косточкам соберут. Ромка нервно усмехнулся. Ну и трындец. Узнал бы Ромка это пару дней назад, попросил бы родителей уехать. Но сейчас было уже поздно, да и сам Пятифан не из тех, кто так просто убегает от трудностей. Но трудности в виде маньяков ему пока что не попадались. — Да не ссы, Ромка, на, — Бяша хлопнул по плечу и светанул своей щербатой улыбкой. — Кто тут ссыт, Бяша. Я просто в ахуе, — Ромка потёр глаза и поспешил удалиться от стены с жуткими фотографиями и красными, будто кричащими надписями «Пропал ребёнок!». Ромка потихоньку обживался в школе. Младшеклассники уже уяснили, кому стоит давать денег, чтобы не били, и к кому обращаться за крышей, если что. Так у Ромки появилась получка, а с получкой появилась столовая. Ну, не появилась, конечно, просто наконец стала Ромке доступной. Домой старался приходить как можно позже и как можно незаметнее. Но у мамаши все равно будто нюх на него был, она все время норовила заплетающимся языком отчитать, а после отхлестать ремнём. Отец никогда за Ромку не вступался. У отца после Афгана сложный диагноз, какая-то аббревиатура, которую парень, конечно, не запомнил. Батю он все равно любил — пусть тот иногда его не узнавал, пусть часто молчал, наблюдая за всем бесстрастным взглядом. Отец есть отец, отец Бог и пример для Ромки. Ну, в общем и целом, дома Ромка не задерживался. На улицу его тянуло, как мёдом намазано. Если не выходило погулять с Бяшей (Семёна на обычные прогулки не брали), бродил среди деревьев один. Ромка во время такого досуга всё оборачивался через плечо, никогда его не покидало чувство преследования в этом лесу. В один день, в столовой, Ромке наступил на ногу тот самый Тоха. Ромка с ним теперь не сидел — Бяша выгнал из-за своей парты Семёна, и Пятифан расположился там. Но не было ни дня, когда Ромка бы не кидал на этого гаденыша взгляды. Чем-то он неуловимо бесил. Что-то в нем раздражало. Может быть, его аж светящиеся от чистоты белые выглаженные рубашечки и прямая спина. А может, что-то в глубине глаз, что не давало спокойно его отпустить. Тоха продолжал быть таким, как в первый день. Пустым, безучастным и слегка мертвым. Будто была только оболочка, гуттаперчевая** кукла, а человека, личности внутри нет. Все менялось, когда Ромка пересекался с ним взглядами. Тогда глаза Антона дико и первобытно светились изнутри, а на его губах будто рисовался оскал. Ромку пробирало до глубины души, хотя стоило опомниться, как оскал пропадал. Но глаза, все же, светились, Пятифан был уверен, что это ему не чудилось. — Тебе очки на что, четвероглазый, раз один хуй не видишь, на что наступешь, — Ромка опасно дёрнул подносом с щами и сладким чаем с лимоном. Все чуть не пролилось, а Тохе этому хоть бы хны. — Извини. Ромка заглянул в Антонов поднос — здоровая какая порция гречки! И ладно бы гарниром, но гречка была пустая, без подливы или котлет. Ромка изумлённо вскинул брови. — Ты травоядный, что ли? Сегодня вроде куриные котлеты подавали, чего не взял? Антон странно глянул на него из-под своих окуляров и… Усмехнулся. Ромка аж застыл в исступлении. — Я животное мясо не ем. Ромка моргнул. Тоха тем временем поспешил, наконец, за пустой столик хомячить свою гречу. Что-то в этих словах Пятифану не давало покоя все то время, пока он уплетал щи. Животное мясо он не ест. Ну нифига себе новости! Антоновы странности на отказе от животного мяса не кончались. Искоса понаблюдав за ним после школы, Ромка приметил, что тот души не чаял во всякого рода живности. Хотя это же, вроде, наоборот, лишь объясняло то, почему он мясо не ест. Тоха часто что-то на уроках чирикал в тетрадке простым карандашом. У Ромки было несколько вариантов, чем тот все-таки занимается на уроках, прежде чем он догадался, что Антон рисует. Художник, не ест мясо, животных любит. И, ко всему прочему, был хорош в физкультуре. Как Тоха находился в хорошей физической форме без мяса, Ромка не знал. Но факт оставался фактом — Антон был не дурен собой. Ромке пуще прежнего захотелось его себе в друзья, несмотря на то, что Тоха был с прибабахом. А если не в друзья, то хотя бы в кенты или шестёрки. Младшеки в штаны сраться будут от Антоновой рожи кирпичом. — Бяш, подзови его, — Рома выкинул бычок, примял его мыском ботинка и присыпал снегом. Бяша понятливый, поэтому Тоха быстро, будто из земли, вырос прямо перед Ромкой и со своим извечным скучающим видом пнул осколки сбитых на прошлой недели с крыши школы сосулек. — Антон, — деловито начал Ромка, — У меня к тебе деловое предложение. Странное чувство проснулось в Пятифанове. Он ощутил себя Семёном — тот так же пару недель назад предлагал закорефаниться. Вопрос был в том, согласится Тоха или нет. — Не интересует, — холодно и безапелляционно отрезал Петров. Ромка нахмурился и сжал железную бабочку в кармане кожанки. Какая-то тревога пронзила все тело словно мелкими иглами. Тоха, вроде, не враждебен, но от него исходила непонятная аура. Будто тронешь его одним пальцем, и тот кинется на тебя, как дикое загнанное животное. А потом удерёт, куда глаза глядят. — Ну ты че, Тоха, даже не выслушав отшиваешь, — Ромка оскалился и подошёл ближе к Антону. Они одного роста, но Тоха глядел не в глаза, а куда-то за спину, — В глаза смотри, когда со мной разговариваешь. Че ты как трусливый заяц, а? Тоха внезапно ухмыльнулся уголком рта. Усмешка на губах словно разрезала лицо напополам, исковеркала. Ромка отшатнулся непонятно от чего. — Хуле ты… Хуле ты лыбишься, клоун очкастый? Антон перестал гнилостно и странно улыбаться. Осклабился теперь приветливо и даже как-то тепло, без издёвки. Ромка снова поборзел, снова близко подлетел и стал пялиться прямо в сранные голубые омуты за стёклами окуляров. — Да так, — пожал плечами Тоха, расслабленно опустил руки по бокам, — Анекдот вспомнил. Ромка поднял брови. — Ну раз вспомнил, поделись с нами. Может вместе посмеёмся. Бяша захлопал в ладоши и заулюлюкал. — Да! А то че тебе одному смешно, на. Антон слегка отстранился от Ромки, засунул руки в карманы. — Знаете, может, в лес пойдем? А то тут шумновато, — Ромка с предложением Тохи согласился. «Разговор» их ждал крайне интимный. Так они конвоем и отправились вглубь лесополосы. Сначала Рома, потом Бяша, Антон и, наконец, молчавший всю беседу в тряпочку Семён. Ромка привел парней на ту самую поляну, где побил Семёна. Тот закономерно поежился и стал переминаться своей огромной тушкой с ноги на ногу. Ромка закурил сигарету, выдохнул дым во вновь спокойную рожу Тохи. Тот даже не обратил внимания на это и скинул свой портфель. — Ну давай свой анекдот, чудила, на, — Бяша подстрекательски захихикал, за что Ромка на него грубо шикнул, как на нашкодившую кошку. — Вышел Заяц на крыльцо, — начал Антон баянистую шутку. Бяша с улыбкой предвкушал развязку, Ромка уже закатил глаза, Семён продолжал молчать, — Взял топор и зарубил пропавших детишек из посёлка. Поляна моментально погрузилась в тишину. Даже лес словно замолчал, внимая словам Тохи. — Чего? — Ромка сжал сигарету зубами и запустил руку в карман, к бабочке, — Ты че, бредишь? Антон улыбнулся. — Ты уже слышал, наверное, что у нас тут добрых четыре года подряд детишки пропадают, — Тоха поднял портфель с земли, почистил от снега и закинул на правое плечо, — Я знаю, что ты ходишь через этот лес. Так что впредь будь осторожнее. — Откуда? — Ромка все же выудил бабочку. Крутанул ножом, показывая свое мастерство. Что бы этот ебанутый не выкинул — Пятифан отобьется, мало не покажется. — Гуляю я тут часто, животных подкармливаю, — Антон развернулся и медленно зашагал в сторону посёлка. Ромка так и стоял, сжимая нож в ладони и глядя на удаляющуюся спину. Парни за ним тоже застыли, как истуканы. Но, поборов изумление, Ромка окликнул порядком отошедшего Тоху: — Слышь! Ты ведь не маньяк? Тоха! Антон обернулся, встал по колено в сугробе. И чего он по тропинке не пошел? Издалека можно было понять лишь то, что он отрицательно покачал головой. — Ну и жуть, на, — отмер Бяша и хлопнул Ромку по плечу, когда Петров скрылся из виду в лабиринте из деревьев. Пятифан почему-то не сомневался, что этот чудила ни за что не заблудится в лесу, — Нахуй его, Ром. — Да, нахуй. Дома Ромка долго сидел на кровати и смотрел на нож-бабочку в руке. Раньше он никогда не колебался. Никогда не отшатывался ни от кого, никогда не застывал. Не позволял противнику поднять сумку и свалить. — Что, блять, с этим Антоном не так, — Ромка потер глаза большим и указательным пальцем и, приоткрыв окно, лег спать, — Что со мной, блять, не так. *** Зайчик Выловить Семёна было делом не хитрым. Пусть он и был слегка старше обычных жертв Зайчика, но оставался глупее малолеток. Семён бегал на удивление быстро и резво, но Заяц он на то и заяц — как бы свинья не пыталась убежать, ржавый, но заточенный топор настиг его. Зайчик с наслаждением упивался визгами, криками и орами страха. — Нет! Нет, умоляю, нет! — Семён пытался отбиться, впивал толстые пальцы в голени Зайца и, захлёбываясь, рыдал и вопил что есть мочи. Зайчик покачал головой, тело жертвы задрожало пуще прежнего. Лес призывно завыл волком, заухал совою. Меж елей промелькнул темный лисий хвост. А совсем издали раздался медвежий рык. Тыдыщ! Хрясь! Заяц под маской во всю морду улыбался, когда топор с хлюпающим звуком погружался в шею, разрывал трахею и пищевод. Свинье и смерть полагается скотская. Он засмеялся. Семён не умер с первых двух ударов, он захлебывался кровью и бился в конвульсиях, сгибая и распрямляя конечности. Зайчик последний раз ударил, позвоночник хрустнул, как сухие ветки, и тяжёлая, взмокшая от пота голова погрузилась в тёмно-бордовый снег. Заяц поднял её за сальные, перепачканные в крови волосы. Язык вывалился из приоткрытого рта с жёлтыми, гнилостными зубами, красные глаза закатились от агонии. — Смотри, — Зайчик подкинул голову высоко вверх и засмеялся звонко, во весь голос. Лес аплодировал ему хвойными лапами и хохотал в такт, — Наконец-то, наконец-то! Заяц пнул свиную голову, и та отлетела на несколько метров. Ох. Сколько же гнева сидело внутри Зайчика из-за этого Семёна. Он сел на корточки, вновь взял в лапы топор. Вспорол брюхо хряка и поморщился. Есть его мясо было противно. Но Заяц слишком изголодался — настолько Рома его утомил. Парень грубо освежевал труп, кривясь от обилия рыхлого жира. Закопошился в нем лапами, комьями отрывая и выбрасывая в снег. Если и есть сало, то только хорошее. Выбросил так же и длинные кишки, попытался вырвать растянутый от пирожков желудок. Кисло-сладкий запах внутренностей Семёна щекотал нос, тянуло блевать. Обычно мясо пахло приятным горьким, терпким и кровяным ароматом. А Семён словно уже гнил. С этой Свиньей всегда так было. С первых дней, он ненавидел Семёна с первых дней. За тычки, за плевки в морду, за шрамы от ту́шенных сигарет и синяки, покрывающие все тело. Обычно Заяц ел хоть и с жадностью, но с уважением к мясу. Пусть животное, скрывающееся под маской человека, и было уродливым. Пусть Зайчик и упивался убийством и расплатой. Но сейчас сожрать Свинью хотелось не от голода, а в отмщение. Семён когда-то сам съел Зайца. Съел, пожевал и выплюнул. Когда окончательно сломал, когда начал замечать, что Зайчик таскает с собой в школу таблетки и пьет их горстями. Когда Зайчик стал, наконец, собой. Семён потерял интерес. Но Заяц не забыл, Заяц помнил. Месть настигла эту грязную, вонючую и ничего не стоящую Свинью. Жаль, это случилось не раньше, но оно того стоило, дай Бог стоило. И теперь Семён послужит не только пищей, но и чем-то большим. Слишком много чести для такого, как он, но Семён как никто другой произведёт впечатление. Зайчик вырезал шматок мяса сбоку, погладил кончиками лап и, млея от ожидания, стянул маску. На вкус Семён был лучше, чем на вид и аромат. Плоть заполнила рот, перекатываясь на языке пряностью и сладостью, и Заяц застонал, схватившись за шею. Он долго жевал твердое, упругое мясо, а потом так же медленно глотал его, наслаждаясь чувством заполненности в желудке. Не удержавшись, отрезал себе мяса с лопатки. Нет, определённо оно было на удивление хорошо. Зайчик даже вспомнил, как попробовал человечину в первый раз. Накормила его, конечно, Алиса. Принесла в большом брезентовом мешке и засовывала Зайцу в рот, пока того не стошнило. Она тогда долго гоготала, схватившись за живот и упиваясь страданиями мальчишки. Юноша наконец дожевал лопатку и выковырял из зубов застрявший кусочек. Надо было торопиться, чтобы успеть все запланированное. А планов было много. Для начала Зайчик выломал Семёну колени в обратную сторону, разрубил, отчленив голень от бедра. Да уж, лапы завтра будут болеть. Да и топор точить придётся. После пришлось повозиться с бедрами, а вот руки уже не составили труда. Сложив горкой конечности и подхватив лапами перед собой, Заяц поспешил раскидать их по звериным маршрутам. И отдельное внимание уделил норке беременной лисички. Та приветливо выбежала к нему из укрытия, мех у неё аж блестел в свете звёзд. Она ловко поймала в пасть брошенное ей Зайчиком предплечье и скрылась в приветливой тьме ночного Леса. Ещё одну руку бросил в полынью*** на маленьком озере. Он понадеялся, что рыбы обгладают её как следует. Но даже если не обгладают — до весны рука обезобразится настолько, что врачи не смогут сказать даже кому она принадлежала. Торс оттащил на волчье место. Там Семёна точно быстро разворуют. А вот голова Зайчику понадобится для другого дела. С ней он направился в гараж, а уже из гаража, прихватив лёгкую маску из папье-маше, в гости к одному свирепому Соболёнку. *** Рома В комнате к утру задубело очень сильно. Ромка, поежившись, завернулся в одеяло и зевнул. Курить хотелось зверски. Парень вздохнул всей грудью и зажал, в отвращении, нос. Неприятный запах заполнил лёгкие настолько плотно, что его замутило. Что за чертовщина? Ромка вскочил, подорвался к окну, чтобы закрыть то наконец. Заметил на полу снег, поднял голову. Замер. Колени сами собой подкосились, Рома упал, больно ударившись рукой об пол. Он зажмурился настолько сильно, что перед глазами залетали белые мушки, распахнул веки, но ничего не пропало. У Ромки дрожало всё — тело, руки, темные ресницы и губы. Он скреб пальцами пол, сажая занозы и сдирая подушечки пальцев в кровь. Изуродованная, изувеченная голова Семёна смотрела на него заплывшими мертвыми глазами. Язык вывалился из распахнутых бледных губ, волосы ёжиком стояли во все стороны. Воняло. Голову всюду облепили, потирая ножки, мясные мухи, будь они неладны. Что делать? Ромка попытался подняться, но ноги не держали. Он же видел его, Семёна, живого и здорового ещё вчера. Что же… Как так получилось? Почему? Почему маньяк принес голову именно ему, Ромке? Пропавший голос вернулся к Пятифану и он, наконец, закричал, отползая к противоположной от окна стене. На подоконнике помимо головы, кажется, было что-то ещё, но, если честно, башка отнимала всё внимание. Семён будто перевёл на него взгляд побелевших зрачков. Нахмурился, оскалил желтые зубы. — Видишь? — лыбясь, булькающе процедил Семён. Ромка покачал головой. Нет, нет, нет, ничего он не видит! Что за бред? — Ты чего орё- Мамаша застыла в шоке в дверях, а после завизжала, как ошпаренная, и вылетела обратно на лестницу. Крики «Алло, миллиция? У нас дома отрубленная голова!» и рёв матери долетали до Ромки словно через толщу тёмной и мутной болотной воды. В ушах звенело. Ромка оделся, наблюдая за головой. Будто, повернись Пятифан спиной, Семён ожил бы. Запричитал. Но Семён был мертв. Перед тем как убежать из дома, Ромка последний раз глянул на подоконник. Заметил что-то чёрное и немного блестящее от лака. А потом засунул в губы сигарету и, схватив кожак, вышел в лес. Ромка, конечно, признаваться себе не хотел, но было страшно. Нож-бабочка выпорхнул из кармана сразу же. Пусть рационализм подсказывал, что вряд ли маньяк нападёт утром, — тот должен был догадаться, что Пятифановы вызовут ментов, как минимум. Ошиваться в таком случае здесь было бы наитупейшим поступком. Но сердце билось слишком часто, истерично подсказывая Ромке о том, чтобы тот сжимал режик покрепче да посильнее. И курил интенсивнее. Меж деревьев все мерещился разворошенный, как пиньяты из пиндосских фильмов, грузный задубевший труп Семёна. Небо было тёмным и угрюмым, давило серостью. Увидев вдалеке темную человеческую фигуру на корточках, Ромка подумал, что совсем свихнулся. Застыл. Подойти, не подойти? Он глянул на ножик в ладони, тот приободрительно блеснул на солнце испещрённым царапинами металлом. Пятифан широко зашагал к фигуре, погружаясь по колено в сугробы. Когда до человека было метров пятнадцать — Ромка если что успеет дать дёру, хотя и убеждал себя в том, что будет драться, не смотря ни на что, — парень окликнул незнакомца. — Эй, ты! Человек вскинул голову. Сидел он спиной к Ромке, поэтому только сейчас Пятифан увидел, как от фигуры отбежала пара белок. Следующим, что приметил Ромка, были блондинистые волосы и дурацкая шапка. — Тоха? Антон разогнулся и подошёл, вскинув одну бровь. — Сегодня выходной. Почему ты так рано в лесу, слепошара? — Ромке было отчего-то не по себе. Жуткое какое-то совпадение, учитывая то, что вчера Антон наплёл про Зайца, топор и детишек. Тоха достал из кармана грецкие орехи. Да ну! Где он их в этой дыре откопал? — Пришёл белок покормить, — Антон четким движением кинул беличье лакомство себе за плечо. Грызуны не боялись его, принимали за своего. Глядели на Петрова будто даже с благодарностью и уважением. Ромка сжал нож, но сунул его в карман. У него совсем фляга свистит, раз кажется, что белки разумными взглядами таращатся на Тоху. — Ясно. Антон тяжело посмотрел в глаза, прищурился. Ромке даже взор отвести захотелось, чего он никогда не делал раньше. Даже отцу, когда тот отчитывал, смотрел ровно в глаза, почти не мигая. — Ты покури, Ром, — Тоха водрузил свою руку на чужое плечо, сжал пальцы. Больно. Это Ромку слегка отрезвило, и он правда снова закурил. Антон смотрел на сизый дым, растворяющийся в воздухе, как на колдовство. Его бесстрастное обычно лицо немножко согрелось изнутри, засветилось. В уголках больших глаз собрались морщины от прищура. — Что-то случилось, — Тоха привалился к дереву, примял к земле снег и присел, согнув в коленях ноги. Ромка стоял, глядя на него сверху вниз. Это был даже не вопрос. Утверждение. У Антона словно был нюх, или какие-то детекторы в глазах, способные читать мельчайший язык жестов. Ну или Ромка тупо не умеет скрывать внутреннее напряжение. Одно из трёх. — Ну, допустим, случилось, — Ромка вздрогнул и нахмурился, помрачнел от вставшей перед глазами картины — подоконника, замёрзших окон, головы, — Но один хуй я тебе скажу. Тоха хмыкнул, выудил из кармана куртки маленький блокнот и обрубок карандаша. — Почему не скажешь? — до Ромки не доходило, то ли Антон понял, что у Пятифана на душе кромешный пиздец, и теперь издевается, то ли искренне вопрошает. Пятифан вздохнул. Облокотился на соседнее дерево, сполз по нему, уронил голову подбородком на грудь и упёрся взглядом в снег около своих бёдер. — Ты мне, Тоха, никто, — Ромка глянул на Петрова. Тот быстро орудовал остатками карандаша, — Ты вчера моё предложение отшил, так что кукиш тебе с маслом, а не исповеди. Антон поднял голову и, внезапно, с обидой из-под полуопущенных век посмотрел на Ромку. — Не отшил, — сказал, как отрезал. Пятифан выгнул брови, — Точнее, отшил, но я подумал получше и решил согласиться. Ромка скривил губы и покачал головой. — Ты же даже не знаешь, что я от тебя хотел. Антон быстро, но искренне улыбнулся, не отрываясь от разлинованной бумажки. Ромку такая страсть даже заворожила. Интересно, что Тоха так старательно рисовал? — Знаю. Тебя понять нетрудно. Ромка признал, это была правда. Мысли и поступки у Пятифана всегда были простые и максимально понятные. Не нужно быть детективом, чтобы всегда догадываться, о чем думает Ромка. — Проснулся, а у меня на подоконнике голова. Семёнова. Тишина почти резонировала с морозной свежестью леса. Ромка потупил взгляд, опустил ресницы и откинулся на шершавую кору головой. Антон рядом кинул блокнот и карандаш в снег. Подполз к Пятифану. Они уставились друг другу в глаза. Долго и тяжело, не мигая, как двое животных на водопое. Ромка искал что-то, искал что-то в голубой стылой радужке. Может, жалость? Увидел бы жалость, врезал бы со всей дури. Тоха не высматривал ничего в Ромке — словно это и не нужно было ему, он итак уже все знал. От этой мысли волосы на шее стали дыбом. — Поплачь, — устроил Антон руки на худых ромкиных плечах, — Или покричи. Ударь меня, если хочется. Не нужно терпеть. Не нужно? Но ведь всегда так было. Отец смотрит, не узнавая — терпи! Пацаны на стрелке проворачивают нож в плече — терпи и не смей рыдать! Мамаша, надавив на спину ногой в тапке, хлещет бляшкой по одному и тому же месту — терпи, терпи, терпи! Антон призывал, сжимая пальцы. Не было в этом ничего садистского, ничего, чтобы причинить боль — лишь привести в чувства. Слезы скатились по щекам. Ромка и не понял сначала, что эти сдавленные всхлипы, заглушенные закусаной ладонью, издает он. Глаза пекло от влаги, просачивающейся сквозь ресницы, будто в веки налили раскалённого масла. Но больно не было. — Сука! — он надрывно закричал. Пара ворон слетели с веток ближайших деревьев, хлопая крыльями, — Сука! Сука! Сука! Плакал навзрыд, как никогда. Даже в детстве так не ревел, как сейчас. Проливал слезы обо всём — о непутёвой матери, о потерявшем рассудок в Афгане отце, о себе, курящем сиги и избивающем мелких детей, отжимающем деньги, только чтобы лишний раз поесть и не чувствовать пустоту в животе. О Семёне. Да, был тот человеком противным. Но никому не пожелаешь такой чудовищной участи, которая выпала ему. Ромка комкал в ладонях снег, моментально превращающийся в чистую воду. Тоха молча был рядом, незримо поддерживая. Ромка разогнулся, вскинул голову, жмурясь от неприятного ощущения стянутых высохшими слезами щек. Небо стало ясным, как Антоновы глаза. — Я поймаю его, Тох, — Пятифан ударил со всего маху дерево. Антон хлопнул его по спине пятерней и посмотрел на свой размокший блокнот, — Я выслежу его и посажу. Даже с мусорами сотрудничать буду, если понадобится. Тоха молча кивнул. Ромке показалось, что что-то в этих, вроде бы правильных словах его расстроило. — Ты со мной? Антон поднялся на ноги, вытянулся во весь рост, как окружавшие его деревья. Достал из заднего кармана штанов семечки, кинул под ясень рядом с тем, у которого он сам сидел. К семкам слетелись вороны. — Зачем тебе я? — Тоха открыл вид на свой профиль. Ромка рассматривал его: пухловатые губы, прямой длинный нос, высокие скулы и прищуренные глаза. Вороны пролетели сзади парня, и выглядело это зловеще, как в нуарных фильмах. Антона словно отрезало, он будто переместился в другой, отдельный мир: неизведанную чащу леса, таящую в себе множество тайн. — Ты тут свой. Хорошо ориентируешься, с живностью ладишь, — Ромка умылся снегом и тоже приподнялся, — Без тебя, зайди я вглубь леса — пропаду. Волки — соперники опаснее, чем говноеды из паралельных классов. А тебя, кажется, даже волки уважают. Антон улыбнулся, взгляд его перестал быть колючим и потеплел. Лес парень явно очень сильно любил. — И что-то ты, сука, знаешь, — Ромка прищурился и вскинул левую бровь, — Заяц, да? Топор? Тоха сложил на груди руки и повернулся к Пятифану. Он не был настолько враждебен, каким пытался казаться. Внутри он, пусть и скрипя сердцем, согласился, Ромка чувствовал это всем своим телом. — Рома, — Антон подошёл ближе, будто нависая. Что было бредом, ведь они одного роста, — Если ты хочешь, конечно, я помогу. Так ведь поступают друзья. Он давил, хотя давал добро. Ромка сглотнул вязкую противную слюну. Интересно, а напирал бы так Антон, если б не увидел это Ромкино проявление слабости? Думать было поздно, отступать тоже. Да и Пятифан не тот человек, который будет убегать. В какой бы жопе он не был, повернуть назад для него — хуже, чем сдохнуть у параши. Поэтому Ромка нахмурился, выпрямился и расправил плечи, чтобы занимать как можно больше места. Тоже сложил руки на груди. Он хотел было вставить свои пять копеек, но Антон опередил, хмыкнув. — Но стоит тебя предупредить. Тебе может не понравиться то, какой ответ ты получишь. А Лесу может не понравиться то, что ты получишь ответ. Ты в любом случае останешься в дураках, Ром, — это звучало как чистой воды угроза, максимально ясная и понятная. Ну и как бред сумасшедшего, конечно же, — А я выиграю, во чтобы то ни стало. Тоха оставил последнее слово за собой. Покинул Ромку, вывернув ему наизнанку душу, спутав все чувства и мысли. Ромка цыкнул. Антон был заковыристой головоломкой. Сначала дружелюбно поддерживает, можно сказать, призывает поплакаться в жилетку. Потом дерзит, разговаривает загадками и угрожает. Мозг с этим Петровым сломать можно! Пятифан поднял со снега блокнот. Странички, конечно, поплыли и слиплись от влаги между собой. Но свое лицо — в профиль, в анфас, грустное, злое, улыбающееся — он разглядеть сумел. балерона* — балерон — разговорное название танцоров балета мужского пола. в данном случае употребляется как оскорбление. гуттаперчевая** — гуттаперча это смола, напоминающая каучук. очень гибкая. из неё в ссср делали пупсов, можете погуглить — жуткое зрелище зачастую. полынья*** — незамёрзшее или растаявшее место на водоёме. надеюсь, остальные слова более-менее вам понятны и знакомы. я вынесла сюда те, которые могли бы ввести вас в ступор вероятнее всего, как я думаю.