Головоломка

Антон Рома был похож на небольшое стихийное бедствие. Антон все не мог никак определиться, на ураган или землетрясение, но определённо что-то необузданное и неконтролируемое. Когда он закидывал руку на плечо, становилось ясно: быть беде. Если не беде, то увлекательному приключению точно. Антон ещё с младшей школы привык к серой, заурядной и попросту скучной жизни. А что в ней было эдакого? Только любовь к сестре, наверное, она скрашивала всё, срезала Антоновы углы. Оля всегда делала его лучшей версией себя, как скульптор делал из холодного куска мрамора будто живую, мягкую статую. Но когда сестры не было, Антон вновь становился собой. Избитым мальчиком, ненавидящим свои шрамы, а ещё больше тех, кто эти шрамы на нём оставил. Сжимающим зубы всякий раз при виде ржущего Семёна, пытающимся сдержать свою разрушительную, необузданную злость. Алиса появилась внезапно. Просто предстала перед ним в какой-то момент, протянула руку - лапу - помощи. Научила всему. Общению с Лесом, с животными. Рассказала о зверях, о людях, подарила маску. Освободила, подняла на небо, к звёздам. Алиса была его проводником в этот холодный, но от того и прекрасный мир. Она накормила его, напоила, она показала и рассказала ему о том, как охотиться. Он был её драгоценным младшим братом, и Антон ценил Алису всей душой. Поэтому, когда она бесследно исчезла, он не стал печалиться. Он гордо продолжил дело, которое вверила ему названная сестра. Неужели, теперь пришло его время? Его время научить Ромку всему, его время открыть чужие глаза и душу? Как бы не был рад Антон тому, что на его смену наконец явился преемник, с Ромой захотелось остаться на подольше. Их отношения были странные. Да, точно, странные - это то, как можно было описать их. После эпизода в лесу, Рома действительно взялся за детективное расследование, как бы фантастически это не звучало. Правда в своей, ни на что не похожей манере. Он выцеплял иногда Антона среди потока школьников на переменах. Долго смотрел в глаза, тяжело так, угрюмо и из-под нахмуренных бровей. Рассказывал о следах на лесном снегу, об обломанных ветках кустов и о всяком. Так случилось и в этот раз: – Я тут это, гараж нашел в лесу. Не думаешь, что это Заячий? - Рома оглянулся вокруг, но на них, ожидаемо, никто не обращал внимания. Антона пробила мелкая дрожь. Гараж? - Тёмный такой. Сзади молоденькие ёлки. Без сомнений, это гараж Петрова. Что это было за чувство, заполнившее всего Антона изнутри? Затёкшее с воздухом в лёгкие, а оттуда распространившееся по всему телу? Заставляющее кончики пальцев бить статическим электричеством, заставляющее ухмыляться Роме в лицо? – Может и Заячий. Хочешь проверить? Точно. Азарт. Алиса рассказывала об этом. Когда играешь с добычей, чувствуешь себя именно так - до безумия азартно. Но разве Рома добыча, разве можно с ним развлекаться? Разве можно водить его за нос, оставлять кровавые подарки ночью и утешать утром? Сразу вспомнилось мамино "Нельзя играть с едой, Антон!" Даже если нельзя - Антону насрать. Азарт был приятен до мурашек и вызвал почти физическое возбуждение, когда Рома грозно посмотрел визави и кивнул. – После школы, за углом. Они медленно прогуливались по лесу. Как будто шли не в логово маньяка, а на детскую площадку, покататься на качелях. Рома, засунув руки в карманы, выдыхал через нос сигаретный дым. Антон легко улыбался. С Ромой было приятно молчать. Приятно было его поддерживать, сжимая пальцы на плече, приятно было слышать его рыдания, приятно было дразнить и выводить на эмоции. Игра с едой, хах. Это было куда опаснее игры со своей добычей - добыча не выпустит когти в ответ. А Рома строптивый, он бы смог. – Чё лыбишься, очконавт, - Рома выпустил из ноздрей едкий сигаретный дым и ссутулился, будто пытаясь казаться меньше, чем есть. Потёр глаза с тёмными синяками под ними. Антонова улыбка переросла в ухмылку. – Не переживай, никаких анекдотов. Хорошая сегодня погода, вот и улыбаюсь, - Антон развел руками. Рома пожал плечами. Ну, все-таки ему лишь предстоит ощутить на себе магию Леса и познать всю его красоту. Антон не может его винить в таком холодном отношении, сам он тоже боялся поначалу. – В ментовке был, кстати, неделю назад. Забыл рассказать, - Рома выкинул окурок и тяжело вздохнул. Антон заинтересованно поднял брови. Точно, милиция. В их маленькой игре принимали участие далеко лишь не они двое. Лицо так называемого правосудия настырно хотело вмешаться. Антону, если честно, до легавых дела не было - он был уверен в себе, как никто другой. Лес скроет, защитит и не даст в обиду, если что. – Спрашивали меня обо всем. Но я не рассказал про тебя, понял? Не сдал. Так что ты теперь у меня в долгу, - Рома распрямил плечи, но все ещё был чернее тучи. Антон его настроения не разделял. – Почему это я в долгу? Рома посмотрел вперёд, на гараж и покосившийся рядом с ним столб фонаря. Во рту у Антона собралась слюна. Одно только осознание того, что он тут, у эпицентра своих угодий, пробудило аппетит и охотничьи инстинкты. – Если бы Тихонов вынюхал о том, что ты знаешь что-то про маньяка - захапал бы всего тебя себе, - Рома обошёл гараж и показался перед Антоном с тяжёлым ломом в руках. Хорошая идея. Петров подлетел ближе, делая вид, что рассматривает замок, хотя сам и так потрясающе знал всё о нем. Ведь, как никак, прямо сейчас на шнурке на груди у него висит ключ от этого гаража, - А я бы остался в дураках. Антон прыснул. Надо же, маленькая предупредительная речь настолько задела Рому? – Просто признай, что тебе нравится вот так возиться со мной, - Антон натянул цепи так, чтобы Рома с большей вероятностью попал по замку. В последний момент руки Петрова, конечно же, совершенно случайно, дрогнули, и Пятифан, цыкнув от досады, промазал - Ой, прости. Рома расставил ноги пошире и замахнулся посильнее. Старый замок не выдержит такого удара. Антон нахмурился. Так дело не пойдет, рано ещё Роме видеть его лицо из папье-маше, шкуру тёмной, пропитанной кровью куртки и увесистый затупленный топор. – Ром, - тихо позвал Антон. Быстро осмотрелся по сторонам, - слышишь? План был прост, как две копейки. Отвлечь, схватить за руку, убежать. Рома прислушался, оглянулся вокруг себя. Пустырь, на котором стоял гараж, был безмолвен. Даже ветер не шумел, не свистел и не подбрасывал снег. Антон взмолился, его шея вспотела. Нет, нет! Ещё пока рано! Помогите! Вдалеке завыл волк. – Пришёл на шум, - Антон схватил Рому за руку и побежал по направлению к посёлку. Деревья и сугробы, лысые кусты и тропы, всё слилось в одну канитель перед глазами, но Антон знал, куда бежать, чуял и с силой сжимал чужое запястье. Рома не отставал, но дышал загнанно - и понятно почему. Он пока что не привык к погоням, в отличие от самого Антона. Остановились только тогда, когда Антон стал уверен в том, что обратно к гаражу они сегодня пойти не смогут. Рома опёрся о свои колени, часто и глубоко задышал. Петров сделал вид, что тоже запыхался, хотя было это, конечно, не так. – Ну ты и, фух, ну ты стартанул! Как этот, бля, как леопард, - Рома тихонько засмеялся, Антон подхватил настроение, хохотнул, привалившись к толстому стволу дерева. – Гепард, гепарды быстро бегают. Пятифан странно на него взглянул, разогнулся. Попрыгал на одном месте от возбуждения и адреналина и повертел головой. – Да без разницы. Мы оторвались? Волки за нами не гонятся? - Рома насторожился, втянув шею. Антон пригляделся к нему, сощурившись. В целом, картина ему понравилась, и он лишь сильнее убедился, что да, Рома свой, Лесной. – Нет. Если бы погнались, ты был бы уже мёртв. Рома застыл, распахнув глаза. Мучительно медленно разогнулся, в глазах плескался отголосок тревоги. Солнце стало заходить, лучи елейно просачивались сквозь худосочные веточки деревьев, бросая на Ромино лицо паутину теней. Антон задержал дыхание. Рома, насторожившийся, присматривающийся, выглядел совсем как дикий зверёныш. Как самый настоящий Соболь, разве что не скалился, стараясь отпугнуть. Взгляд метался по всему Антону. Петрову захотелось зарисовать его, запечатлеть навсегда этот образ. Но, если бы он достал сейчас блокнот, разрушил бы весь момент. "Ничего, - утешал себя Антон, - У нас с ним будет много времени, чтобы он вдоволь побыл моей моделью". – Что? - сквозь смешки спросил Антон. Как бы завораживающе не выглядел Рома, он был всего лишь испуганным Соболёнком. А заяц соболю не по зубам. – Почему ты сказал, что я был бы мёртв? Почему не "мы", Тох? Какой догадливый. Да уж, рядом с Пятифаном нужно быть предельно аккуратным. Фильтровать, так сказать, базар. Правда проблемка была в том, что рядом с Ромой контролировать себя не выходило - эмоции лезли из всех щелей и захлёстывали, как стихийное бедствие. Но сейчас, раз уж подловили, увиливать поздно. Соболь впился в него своими когтями и теперь не отстанет. Не смертельно, но болезненно. – Потому что, если бы нас нагнали волки - меня бы не тронули, Ром. Я здесь, выражаясь на твоём языке, свой пацан. Рома сощурился. Но, погодя, отмер и даже первым направился к посёлку, так и не проронив ни слова. Доверчиво повернулся к Антону, открыл спину, облачённую в чёрную потрескавшуюся кожанку, и, не сомневаясь, зашагал вперёд. – Ты странный, Тох, - крикнул Рома другу, закинув руки за голову и мусоля дешёвую сигарету во рту. – Какой есть! Иногда животные понимают меня получше людей, - юноша печально усмехнулся. Эта мысль красной нитью пролегала через всю его, Антона Петрова, жизнь. Поэтому к шестнадцати годам он уяснил это так, что от зубов отскакивало. Ромка обернулся на него через плечо. Взгляд его сделался понимающим. – Но ты все равно пацан толковый, что с тебя взять, чертила. Молчание между ними было уютным, казалось родным, как возвращение в отчий край. Словно бы они оба родились для того, чтобы идти вот так - один немного впереди, другой, улыбаясь, отставая. Разошлись на опушке, забившись через выходные вновь сбегать к гаражу. Пожали руки, развернулись в разные стороны и зашагали, кто куда. А ночью Антон, сжимая в кулаке ключ от гаражного замка, вылез в окно своего дома. *** Рома Ромка метался по кровати, обливаясь холодным потом. Пальцы впивались в жёсткое одеяло, тёмные брови были нахмурены. В какой-то момент он молча, судорожно глотая раздирающий от холода горла воздух, подскочил. Майка задралась от ночных ворочаний, Ромка рывком одёрнул её и свесил ноги на промёрзлый пол. Украдкой кинул взгляд на подоконник. Он отодвинул кровать подальше от него, и теперь пару раз перед сном проверял, закрыл ли окно. Но беспокойные мысли все равно каждый раз посещали его по пробуждении и заставляли вглядываться в разукрашенное инеем стекло. Он поднялся, спустился в маленькую ванную комнату и уставился на себя в зеркало. Недосып на пользу не шёл, но куда деваться, если его замаяли кошмары, приходящие от ночи к ночи? Как только Тоха бросил Ромку посреди леса, тот поспешил вернуться к себе домой. Все таки, если мусора его не найдут, проблем не оберёшься. Когда он объявился, его как раз только-только хватились. Вопросы Пятифанову, проходившему по делу как свидетель, задавал старлей Тихонов. В принципе, мужик соответствовал своей фамилии - молчаливый он был, рот открывал только по делу и лишнего, следственно, не болтал. Смотрел с характерной умным и рассудительным взрослым мудростью из-под нахмуренных бровей, говорил чётко. Опрос, в целом, прошел сносно. Тихонов не придирался к Ромке, хотя обычно милицаи относились к парню предвзято - беспризорный хулиган и начинающий бандюган, как никак. – Ты, Тихонов, хоть и мент, но мужик нормальный, - Ромка неуверенно предложил свою ладонь. Тихонов пожал её своими мозолистыми тяжёлыми пальцами и скупо улыбнулся. – С тобой приятно иметь дело, Рома. Ты молодец, любой бы на твоём месте расклеился. Хорошо держишься. Тихонов подхватил пухлую папочку с делом номер 131 и открыл дверь, кивая на неё Пятифану. Тот стушевался и сглотнул вязкую слюну. – А... Можно вопрос? Тихонов поджал губы, мол:"Давай, но поскорее". – А вы мою комнату ведь обыскивали, да? - Ромка дождался твёрдого кивка, - А вы помимо, ну, останков, ещё что-нибудь странное находили? Мужчина не понял вопроса. Поправил ушанку, которую забыл снять во время беседы. – Например? Ромка и сам не знал, что должны были найти милицейские на подоконнике помимо Семёновой головы. Может быть, чёрное блестящее нечто рядом ему лишь спросонья показалось? – Маску, - не думая, выпалил Пятифан и даже удивился самому себе. Что за бред он нёс? Но слово не воробей, поэтому Ромка украдкой взглянул на реакцию Тихонова. – Нет, никаких масок. С чего ты взял, что там вообще что-то было? Вот бы Ромке самому знать. Одно ясно точно - он, кажется, начинает сходить с ума. Медленно, но верно. – Из-за шока показалось, наверное, - отмахнулся тогда Рома под настороженный грузный взор. Показалось ему, или нет, но чёрное пятно не давало покоя до сих пор. Опасений добавляло ещё то, что Ромка буквально с бухты-барахты решил, что это именно маска. Он перестал понимать самого себя. Раньше был нормальным пацаном, разве что, участвовал в уличных драках, лежал в больнице с побоями и имел за них же один привод. Ну избивали его дома, ну не жрал иногда по два дня из-за мамашиных запоев - а у кого не так? У всех Ромкиных друзей было, если не так, то ещё хуже. А теперь они переехали в этот посёлок. И у Ромки потекла крыша. А как иначе объяснить странные кошмары, периодические галлюцинации, ощущение преследования и слежки? Ромка потёр глаза и вздохнул, выдавливая зубную пасту на щётку и засовывая ту в рот. Зато, был Антоха. Тоже с прибабахом, ещё каким! То ходил с каменной рожей, то улыбался, как умалишённый. Говорил всякий бред, взять хотя бы ту фразу, которую он бросил на днях, когда они убегали от волков. "Если бы погнались, ты был бы уже мёртв". Жуть, полнейшая! Ромку тогда пробрало до костей. Антон будто учёный-натуровед наблюдал за каждой реакцией, каждой эмоцией на лице Пятифана, и это тоже тревожило, учитывая блокнот, полностью заполненный рисунками с ним, с Ромой Пятифановым. По-хорошему, надо оградиться от этого психа. Сделать вид, что они никогда не были знакомы, потому что то, как ведёт себя Петров - ненормально от слова совсем. Но! Но... Рому так к нему тянуло. Будто железный гвоздь строительным магнитом. И Ромка не мог этому сопротивляться. Всякий раз смотрел в школьном коридоре на белобрысую макушку, всякий раз злился на себя и повторял в голове, как мантру: "Беги от него, беги!" И все равно подходил. Все равно рассказывал про следы на снегу, про гараж, про все-все-все. И сегодня в школе подошёл, схватил за рукав тошнотворно белоснежной сорочки, потянул на себя в вонючий мальчишеский туалет. А там, присев на подоконник, закурил, глядя на Антона, впитывая в себя, как губка, его образ. Ромка видел, как Тоха рядом с ним оживал. Как свежо блестели глаза, как искривлялись в лёгкой усмешке губы. И не сказать, что самому Пятифану от этого было плохо. Когда Антон не вёл себя, как сбежавший из дурдома маньячелло, их можно было назвать друзьями. – Завтра после школы, - напомнил Ромка. Это, в прочем, было единственное, зачем ему понадобился Антон. Но до звонка оставалось ещё минут семь, и Ромка решил покурить в компании Петрова. – Я помню. Надеюсь в этот раз волки нам не помешают, - Тоха ухмыльнулся, и Пятифан на это сощурился. – Да уж. Молчание в воздухе перемешалось с сигаретным дымом и вонью пацанской мочи. Как ни странно, отторжения это не вызывало. – Тох, - Ромка посмотрел на белую плитку потолка. Вот бы вместо него были облака и верхушки сосен, - а соболи у вас тут водятся? Ромка чуть не закашлялся, выдыхая дым, увидев на лице Антона застенчивый румянец и открытую, искреннюю улыбку. – Антон? Петров замахал руками и головой, снимая с себя наваждение. Он подтянулся на подоконник, сел, одёрнув тёмную жилетку, и взглянул на Ромку. Наверное, так он никогда не смотрел. Даже когда хотел поддержать тогда утром, в лесу, его глаза были спокойным и красивым, но холодным январским небом. А сейчас они напоминали тёплое южное море, или гладь пруда летним вечером. Воды приглашали к себе, манили. Ромка заговорщически наклонился ближе к Антону, их бёдра соприкоснулись и через всего Пятифана будто пропустили слабый разряд электрического тока. Грёбанные соболи! – Завелся тут один, - шёпотом и с полуулыбкой начал Антон. Его расслабленные плечи покачивались в такт речи, - Пытался на меня, сначала, напасть. Но соболи они, знаешь, мелкие. Хотя кусаются больно. – И что? Правда укусил? Тоха усмехнулся, глядя на ободранную входную дверь туалета. Ромка посмотрел на тлеющую в пальцах сигу. Волшебство момента заставило забыть о ней. – Не-а. Соболи, они ласковее, чем кажутся на первый взгляд, - Антон повернулся к нему. Очки съехали к кончику носа, и Ромка увидел пушистые светлые ресницы. Захотелось их потрогать, а на ощупь они такие же мягкие, как на вид? Пятифан одёрнул уже тянущуюся к Тохиному лицу руку, с усилием сбросил с себя наваждение. – Отодвинься блять! А сам спрыгнул с подоконника и, выбросив затушенный окурок в унитаз, вылетел в коридор. Он буквально чувствовал, как всё лицо горело красными несимметричными пятнами от смущения. Нет, это просто ужас. Он точно теряет рассудок, да. Здравый смысл утекает сквозь пальцы, как песок. Зачем он вообще заговорил про дурацких соболей? Да, сны, точно. Снятся они ему, эти тупые соболи. Вот и решил на свою голову спросить у Антона про них. К пункту "никогда не открывать на ночь окно" добавилось "никогда не спрашивать Тоху о животных". *** Антон Да, это было слишком давно. Когда Антон в последний раз просыпался утром без сосущего под ложечкой чувства голода, без мыслей о Лесе? Открыв глаза, он не поверил своим ощущениям. Подумал, что это дрёма всё продолжается и никак не выпускает Антона из своих объятий. Но это была сладкая правда. Он рассматривал руки. Человеческие пальцы, ногти, розовые такие, с белёсыми полукругами у основания. Антон дотронулся до щеки, стёр с неё горячую слезу. Это было его старое лицо. Та маска, которую он с усилием сдирал с себя, чтобы обрести дом и приют в Лесу. Она казалась такой правильной. Он повзрослел с тех пор, как стал Зайцем. Он так изменился. А слёзы всё лились, не переставая. В комнату постучались. – Я принесла тебе завтрак, Тош! - Оля улыбалась во все ещё не выросших тридцать два зуба. Щербато так, у неё только позавчера выпал последний молочный зубик. Антон потрепал её по светлым мягким волосам, ущипнул за нос. Оля протянула тарелку с пшёнкой и ложку. – Ты плакал? - сестрёнка наклонилась ближе к Антонову лицу. Взяла его в маленькие ручки, надавила на щеки, повертела влево-вправо. Антон захихикал. – Вспоминал, какой ты была мелочью, и прослезился. Оля для виду надулась. Но Антон чувствовал, что она была рада. Она давно не видела брата таким улыбчивым, каким он вернулся вчера домой и проснулся сегодня утром. – В школе что-то хорошее случилось? - Оля села рядом с братом, привалилась к его плечу и заболтала ногами, - Ты аж светишься, как начищенный чайник! Антон зачерпнул ложкой каши с горкой и отправил в рот, дабы подумать над ответом. Настроение было солнечным и врать сестричке не хотелось. Тем более она такая любопытная Варвара, что рано или поздно разнюхает всю правду и потом будет обижаться за ложь. – Ага, - пробурчал парень, дожёвывая, - Друга, кажется, завёл. У него давно не было эпизодов прояснения. Зайчик поглощал, засасывал. Кровь перестала быть чем-то страшным, человеческое мясо - запретным. Антон давно примирился с собой, моральная и этическая сторона вопроса перестала его волновать. Он защищал Лес, защищал своё право быть настоящим и выживал. Охота - это один из природных механизмов. Кто-то отдает жизнь, чтобы жизнь прожил другой. Да, но то, что он сотворил с Семёном... Руки задрожали, воспоминания стрелами пронзили рассудок. Издевательства. Бесчувственность. Потерянность. Лес зашумел, застучал ветками в окно. – Как зовут твоего друга? - защебетала Оля, как воробушек. Антон широко раскрыл глаза, механически продолжая запихивать кашу в рот. Он вспомнил туалет. Вопрос, тот самый, про соболей. Без сомнений, Ромка начал ощущать и понимать, пусть и подсознательно, догадываться. Тогда Антона это настолько обрадовало, что весь мир замер, сузился до размеров тесного, убогого туалета. Весь мир умещался в Роминых глазах, светлых, затуманенных ядовитым дымом, и смотрящих только на Антона. До касания колена к колену, плеча к плечу, до узловатых пальцев, осторожно держащих сигарету. До губ, приоткрытых и приглашающих. Лес стих. Луна скрылась за кронами, вышло весеннее нежное солнце, купающее в своих лучах. – Рома. Недавно приехал сюда, - Антон улыбнулся и поднялся, отставил пустую тарелку на рабочий стол, - Спасибо за завтрак, Оля, было очень вкусно. Оля не слушала, она в голос ревела, утирая сопли рукавом. Антон обнял её, прижал к себе. – А-антон! Я ведь д-думала, ты м-меня больше не л-люби-и-ишь! Ты дурачок! И с-сухарь! Я хотела в... В приставку сыграть! С т-тобой! Антон мягко перебирал её волосы. Он слегка опаздывал - если не начнёт сейчас собираться, то не успеет к первому уроку. Но ему было всё равно, он впервые за долгое время мог снова узреть эту маленькую горящую звездочку по имени Оля, искры любви в её глазах. Боже, как ему её не хватало! Лес опутал его, затянул в хладные чёрные объятия. А рядом, под рукой, всегда было чудо. Жаль, что Антону потребовался свежий глоток воздуха в виде Ромы, чтобы понять и вспомнить это. – Сыграем. Как только вернусь из школы, сыграем. В класс Петров зашёл с широкой, несвойственной себе улыбкой. Все уставились на него, как на восьмое чудо света. И пусть! Пока Лес снова не напомнил о себе, нужно насладиться ситуацией сполна. Он кивнул скучающему Роме, который на это вскинул голову, вытянув шею. – Главному психу школы наконец поставили укольчики, на! - Антон лишь усмехнулся, поздоровавшись с Бяшей в ответ. На уроки он внимания не обращал - рисовал. Линии сами выходили из-под руки, складывались в черты чужого лица. Рому было приятно рисовать. Вообще, всё было приятно рисовать. Но Рому как-то по-особенному. Было ли дело в том, что Пятифан и сам Лесной, или в том, что обладал красивым, подвижным и очень эмоциональным лицом - Антону плевать. Он штриховал туалетную плитку, подпирая щеку кулаком, выводил тонкие струйки дыма. Мальчишеская уборная. Подоконник. Ромка. Антон улыбнулся, выдрал из тетради листок с получившимся карандашным наброском и, сложив, сунул в карман брюк. На перемене перед последним уроком Рома и Бяша подошли к нему, отрезав пути к возможному отступлению. Пусть Антон и согласился вступить в ряды шайки Пятифана, на "дела" ходил редко, часто излишне грубовато отказывая. – Нахуй англичанку, - вздохнул Рома и сложил руки на груди. Его пальцы цеплялись за олимпийку, зенки бегали туда-сюда по коридору. Он явно нервничал, и Антон еле заметно ухмыльнулся, когда понял, почему. А почему Рома вчера вылетел из туалета, как ошпаренный, и покраснел до кончиков ушей? – Нахуй - значит нахуй, пошлите, - Антон пожал плечами и поднял с пола свою сумку. Рома и Бяша удивлённо переглянулись. Но куй железо, пока горячо. Поэтому они поспешили за товарищем. Зажали прыщавого семиклашку они прямо у входа, не стесняясь директоровских окон. Рома свистнул, Бяша и Антон дружно подхватили должника подмышки и потащили за печально известный угол. Семиклашка упал в сугроб и, трясясь, стал молить о пощаде. – Либо бабки гони, либо готовь ебальник, - Пятифан предупредительно хрустнул костяшками. Семиклассник задрожал, попытался отползти подальше от готовящегося к избиению Ромы. – Ну ребят... Вы же мне помогли, хорошее дело сделали! Спасибо, правда! - семиклашка встал, через силу пожал скривившемуся Роме руку. – Хорошими делами и благодарностями я сыт не буду, - тоном, не требующим возражений, проронил Рома за секунду до удара в семиклашкин нос. Антон наполнил грудью воздух. Влага заполнила рот, когда снег пропитался алой кровью. Живот свело в сладострастной неге, скрутило от предвкушения. Взгляд его переменился словно по щелчку пальцев, стал совсем дикий, кровожадный. – Дай я, - возбуждённо бросил Антон и мягко отстранил Рому от упавшего навзничь должника. Пятифан уступил, ухмыльнувшись. Кулак врезался в лицо, потом ещё раз, ещё и ещё, без остановок. Антон зажал коленями бёдра семиклашки, нагнулся над ним, закрывая солнце, и осклабился. С каждым ударом его заполняла жажда. Из рассечённой брови струйкой потекла кровь, из губы и носа она тоже заструилась тонкими ленточками, вымазав Антоновы пальцы. Семиклашка бил пятками о снег, пытался сбросить с себя старшего, но выходило из рук вон плохо. Антон на это лишь распалялся, зрачки бегали по чужой роже, теперь напоминающей собою один сплошной синяк. Петров встал, впечатал со всей дури подошвой ботинка в живот своей жертве, и, когда должник завыл, брызжа слюной, толкнул на бок. Забил точными движениями мыском в почки. Случалось всё действо настолько стремительно, что Рома и Бяша не успевали ничего сознавать, пока семиклашка не завопил от боли. Бяша, правда, так и остался стоять, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. А вот Ромка подорвался к другу, схватил за предплечье и оттянул от семиклашки. – Всё! Всё, стой, Тоха! - Рома развернул его к себе лицом, потряс за плечи. Антон дрожал в беззвучном смехе, - Ты что, сука, с цепи сорвался? Совсем, блять, страх потерял? Рома с силой отшвырнул Антона от себя, и тот пришёл в чувство. За своё поведение было стыдно. Обычно он мог контролировать свою жестокость, но сегодня вообще день выдался странным. Руки дрожали. Антон вскрикнул, когда увидел на них подсохшую кровь. Она была такой неправильной в свете солнца, грязной. Он упал на колени перед сугробом, принялся снегом оттирать с пальцев следы, доказательства того, что он не смог сдержаться. Ладони закололо от холода. – Давай, давай, - Рома вырывал у семиклашки деньги, пересчитывал, - И что, всё? Мало. – Б-больше нет, клянусь! - взвыл должник. Рома призадумался, потерел пальцами подбородок и щёку. – Портфель открывай. Может, есть у тебя чё. Из интересного в сумке обнаружился тугой кубик рубика. Рома повертел его в руке, подкинул пару раз и обернулся на нервно переминающегося Бяшу и притихшего Антона. – Смогу я эту хрень кому-нибудь из младшеньких продать за мелочь? - Рома достал из кармана сигарету, кинул на семиклашку взгляд аля "сейчас решится твоя судьба". Бяша залепетал о том, что в третьем классе головоломку с руками оторвут. Рома кивнул ему, обернулся на своего бывшего должника и сказал, как отрезал, лишь одно слово:"Свободен". Троица быстро осталась одна. Парни постояли, помолчали немного, переваривая случившееся. – Хуя ты дикий, Тох, на, - Бяша говорил аккуратно, чтобы никого ни на что не провоцировать. Антон отмахнулся. На душе было как-то гадко. Творить такое под дневным светом было омерзительно. Он потёр лицо, посмотрел на крышу школы. – Я перестарался. Рассудок, однако, был чистым, как вода на Байкале. Что было удивительно. Да вообще последний месяц его жизни был удивительным. За это спасибо можно было сказать Роме, который сейчас распределял деньги. – На, - он бросил мелочь Бяше. Тот отсалютовал. – Ладно, пацаны, мать дома ждёт, на. Крыша в сарае прохудилась, заделывать буду. Скупо попрощавшись, Бяша убежал, сунув руки в карманы. Антон глянул на Рому исподтишка. Будто тот станет ругать. – Да, перестарался ты, Тоха. Но это ссыкло не скажет никому, не переживай, - Рома ухмыльнулся, выплюнул бычок, оставшийся от сигареты, на землю. – Откуда ты знаешь? – Просто знаю, и всё, отъебись. Чую. Антон сощурился. Поднялся. Как бы то ни было, Рома не осуждал. А если осуждал, то виду не показывал, и это обнадёживало. Петров уже собрался уходить, но его остановили, поймав за локоть. – А гараж? - Рома поровнялся с ним, и они вместе вышли со школьной территории. Антон вздохнул. За гараж, он, конечно, не переживал. Но лезть туда особо не хотелось, ведь его наверняка опять захлестнёт дичайшее чувство голода, которое никогда нельзя до конца обуздать. И тогда мир снова станет серым, мысли снова сконцентрируются на Лесе. – Ну пошли тогда, - пожал плечами Антон. Рома всунул ему деньги. Антон посмотрел на них, покачал головой и отдал обратно Пятифану. Вспомнился отец. Очень вкусная красная икра, которая была по праздникам до переезда, лимонад и дорогие шоколадные конфеты. Хриплый голос в трубке:"Малой, батю позови, дельце есть". Папины горящие отчаянием глаза, крики, ссоры, угрозы, его перевязанные руки и чужую кровь на куртке. Совсем такую же, но одновременно совсем другую, как на Антоновой походной. Такие деньги были Антону омерзительны. Конечно, он не осуждал за них Рому - Рому вообще ни за что не хотелось осуждать. Да и когда ты сам ходишь по ночам и рубишь топором пусть и гадких, но живых людей, остальные грехи уступают, перестают казаться такими уж тяжкими. – Я, лучше, возьму вот это, - Антон выудил из ромкиного кармана кубик рубика. Тот был почти собранным, но пара деталек были перепутаны местами: красно-жёлтая и жёлто-синяя. Рома такому исходу событий даже обрадовался - ему же больше денег останется. – Соберёшь его? - Рома завернул в кювет, к выходу в Лес. Антон покачал головой и улыбнулся. – Не знаю я, как его собирать. Да и, если честно, - Антон вытянул руку с кубиком и покрутил, повертел, оглядывая с разных сторон, - он мне и таким нравится. Красота нашего мира в несовершенстве. Рома вскинул левую бровь. Он вдохнул поглубже свежий лесной воздух, зажмурился и ускорил шаг - ему не терпелось проверить, наконец, гараж. – Это как? Я думал, что совершенство оно наоборот. Антон вскинул голову. Небо было белым от спутанных друг с другом облаков. Дрожь во всем теле от избиения окончательно улеглась, возбуждение тоже, оставив лишь пустоту. И, к счастью, никакой жажды. – Если бы все люди были идеальными, их было бы неинтересно рисовать. Возможно, прозвучит эгоистично, но мне бы не хотелось, чтобы всё в нашем мире было совершенным. Это было бы скучно. Ромка усмехнулся. Он подошёл чуть ближе, дыхание его образовывало причудливые клубы пара. Антон наслаждался каждой секундой их прогулки. Жмурился от тихой радости, спокойствия. - Надо будет купить Оле шоколадку, - нечаянно выпалил в слух Антон и прикусил язык. Рома кинул на него странный взгляд. – Оля? – Сестрёнка моя, - пояснил Антон, почесав затылок. Рому он не винил в том, что он о ней не знал. В классе вообще мало кто про Олю слышал. – Сестрёнка это круто, - кивнул Рома и, прикрыв глаза, улыбнулся. Он наклонил голову набок, воротник олимпийки открыл взор на белую шею. Антон шумно втянул воздух. Он запустил ладонь в карман и нажал на то место, где в брюках покоился листок со сложенным вчетверо наброском. – Я вот тоже мелкого раньше хотел, и не важно кого, брата или сестру. Но не срослось, да и слава Богу, - Рома помрачнел. Снег громко скрипел под ногами и Антон нехотя обратился к Лесу. Тише. – А почему слава Богу, если хотел? Рома погрузился в воспоминания и на автомате достал старый нож-бабочку. Она вспорхнула меж пальцев, как причудливое создание, Антон заворожился. От вида чужого печального лица неприятно укольнуло в груди. – Так ведь денег совсем нет. Как бы мы ещё и младшего прокормили? Я бы себе не простил, если бы мой брат или сестра загнулся от голода, - Рома кинул взгляд на бабочку и спешно запихал её обратно в карман. Ясно. Антон сжал кулаки. Несмотря на жестокость и жёсткость, не смотря на лёгкий нрав, внутри, глубоко в душе, Рома нёс тяжкий для любого ребёнка груз. Но боялся признаться себе в том, насколько ему было плохо. – Поэтому деньги вымогаешь и под проценты отдаёшь? - конечно поэтому, другого ответа и быть не могло. Всё, что по жизни делал Рома - выживал. И даже так сохранил мало-мальские принципы. Уважение захлестнуло Антона. Даже несмотря на то, что Ромка свой. Это было не всем, за что можно ценить Ромку. И это осознание так приятно грело душу. Но вставал другой вопрос. "И мне нужно затащить Рому в это болото? Научить всей этой грязи, запачкать?" Интересно, а Алиса тоже это испытывала? Скребущую ненависть к себе? Ей тоже было тошно взглянуть в его, Антоновы, глаза, когда она говорила ему: – Ну что ты, Зайчишка, давай, не стесняйся, кушай. Тут всё для тебя, целый пир на весь мир, - и тыкала носом в мешок с благоухающей свежей мясной вырезкой. "За что же ты скинула всё это на мои плечи, Алиса?" - Антон впервые ощутил отчаяние от того, что Алиса ушла. Горечь осела на языке, ком встал в горле. Рома, вышагивающий на расстоянии пары ладоней, всё это время молчал. Гараж показался у линии горизонта, парни ступили на тропу, вёдшую к нему. – Да. Я же говорил, хорошими делами сыт не будешь. Не будешь сыт - не будешь жив. Всё в нашем мире предельно просто, Антошка. Пятифан вышел вперёд. Антон последовал за ним. Лом лёг в Ромины руки, как влитой, и за два удара замок поддался натиску. С визгом он вышел из пазов, и ворота гаража, скрипя, стали расходиться в разные стороны. Антон знал, что они увидят внутри. Кирпичные стены с подтёками бетона, пустые стеллажи, спиннинг Петрова старшего, которым тот после покупки ни разу не воспользовался. И никаких следов того, что это логово маньяка - ни маски, ни сменной одежды, ни орудия убийств. Ни-че-го. – А чей это вообще гараж? Ты знаешь? - Рома с несвойственной ему педантичностью осматривал каждый угол. Соврать? А если Рома всё равно узнает? Со вздохом Антон проронил лишь:"Отцовский..." Лицо Пятифана озарила гримаса ярости. Он подорвался с корточек, подлетел и схватил за грудки. – Ах ты уебок! Хуле ты напиздел-то! Ты меня за нос решил водить, мудак, да? В дураках, как и говорил, оставить? Рома чуть ли не плевался от гнева. Антону нужно было бы испугаться, но знакомое уже чувство азарта с мурашками пробежалось от крестца до шеи и волнами растеклось по телу. – Нет! Нет! Я ни о чем тебе не врал... Скорее, опустил пару деталей! Рома занес кулак для удара. – А, случаем, деталь о том, что ты и есть маньяк, ты не опустил? Серьезно, Антон, ты же ёбнутый! А теперь выясняется, что этот гараж твой. У Ромы задрожали губы. В глазах, напополам с ненавистью, горела адским пламенем обида. Антон даже запаниковал. Не может же все так глупо закончиться! – Ты не так понял! - Антону не хотелось опускаться до оправданий, но ситуация была безвыходной. Тупо, как же тупо Антон оплошал! Это всё из-за того, что вернулось его старое лицо. Ему нужна она, маска, ему нужно тёплое папье-маше, изгибы меха. Ему нужен шум Леса, ободрительные улыбки деревьев, смех звёзд! Ему нужен Заяц. Голод обрушился на него, но вопреки всему, ощущения были, словно камень упал с плеч. Руки утратили человеческий облик, слух и зрение будто стали в разы острее, чем до этого. Антон спокойно опустил плечи, выпрямился. Рома, всё ещё сжимающий кулак и вцепившийся в куртку, как клещ, встрепенулся от внезапной перемены в нём. – Ключ от замка папа давно потерял. Так что я не знаю, кто сейчас в этом гараже лазает, - Антон нахмурился, взял Рому за руку. Отвёл её от себя. – И что, бате твоему совсем похуй на гараж? Антон утвердительно кивнул. – Мне стало интересно, что тут да как. Решил залезть с тобой, посмотреть. Извини, что не объяснил свою ситуацию. Думал, что если ты узнаешь, то передумаешь гараж осматривать. Рома вздохнул с облегчением. Отвернулся, осуждающе покачал головой, шумно задышал. – Ты ведь правда не маньяк, Антон? Антон холодно засмеялся. Он достал кубик рубика, взглянул на неправильные детальки. – Кажется, я уже отвечал на этот вопрос. Пальцы сами вынимали рёбра из пазов, сами вертели их и ставили на законные места. Антон их не контролировал. Ну или убеждал себя в том, что руки ему не подчиняются. Он поднял взгляд обратно, на Рому. На его лице застыла тоска, брови съехались к переносице, ресницы опустились. Убранство гаража стало ещё мрачнее, чем до этого. – Что? - улыбнулся Антон. Рома покачал головой, обошёл его и оставил в одиночестве, кинув на последок странный взгляд. Антон следил за уходяшей фигурой, пока та совсем не затерялась среди подёрнутых оледеневшим снегом деревьев. *** Рома Ромка пришёл домой злым, как чёрт. При чем злым на кого! На грёбанного Антона! Сначала этот идиот лыбится так, что аж душа поёт, рассказывает сказки про красоту несовершенства. А потом говорит, что гараж-то, оказывается, его папки! И снова смеётся мерзко, искусственно. И это делало не неприятно, а больно. Ромку чуть не вывернуло тогда от обиды. От неопределённости, но ещё сильнее от того, что даже отчуждённый Тоха был близок сердцу. Ромка с рыком распахнул дверь, ударил тумбочку так, что с неё упала лампа. – Ублюдина! - он скатился по стене, захлопнул ногой дверь, чтобы мамаша не прибежала на шум раньше времени и не раздала люлей. Ромка запустил руки в волосы, с силой оттянул их в разные стороны. Перед глазами стояли разноцветные грани кубика рубика, идеальные, совершенные. Пятифан не умел собирать его. Да и откуда ему было взять эту головоломку, если денег после Афгана едва хватало на хлеб с маслом и цукор? Если сравнивать Петрова с кубиком рубика, то Антон собран с одной лишь стороны, которой и был повёрнут миру. А с других - чёрти что и с боку бантик, хер его разберёшь. А сам Ромка? А Ромка вообще был сломан. Застыл в неправильной, изломанной позиции, заел настолько, будто его залили клеем. А сейчас ещё и разрушался, превращался в пыль. Прошлой ночью он вообще не спал. Боялся увидеть во снах тёмную фигуру, заячью морду по нос в людской крови. Боялся увидеть собственные руки в ней же. И лес. Сны преследовали и наяву странными и спутанными образами. И единственное, что спасало - Тохина, мать её, улыбка. Может быть тогда, когда он увидел рисунки собственного лица, когда положил блокнот с ними под подушку, их судьбы переплелись? Их сцепили строительным степлером, Ромка чувствовал это. Пошевелишь рукой - дёрнется и Антонова. Увидев Тоху, выбивающего из семиклашки дурь по почкам, Ромка испугался. Не жестокости, с которой это делал Антон, не оскала - Пятифан не был уверен, что ему показалось то, как Тоха осклабился - на пол лица, а того, что ситуация вызвала трепет. В тот момент захотелось приободряюще закричать Антону: "Давай!" Но Ромка справился с собой и своими желаниями. Потому что кто знает, как скоро обезумевший Антон забил бы семиклашку до смерти? – Рома, - в дверь постучались, и Пятифан вскинул голову. Открыл на сантиметр дверь, исподлобья посмотрел на мать, - Ну не смотри, как на врага народа! А как ещё на неё смотреть? Она дыхнула перегаром, и Ромка поморщился. – Чего надо? Мамаша всучила ему мелочь и за ворот олимпийки вытянула из комнаты. – Сходи за хлебом, - она нахмурилась, - и не смей жрать его, пока до дома идёшь! Нарезку не покупай, бери целый батон. Это чтобы если Ромка озвереет и откусит кусок - мама заметила и прописала лещей, хая при отце. Ромка пожал плечами, засунул деньги в карман и спрыгнул по лестнице к входной двери. На улице потихоньку смеркалось. До ларька было пятнадцать минут пешком, потом столько же обратно. Ромка прикинул, сможет ли сходить за отцовским ломом. Как только он заметил гараж, выкрал у бати инструмент и отнес туда, оставив до лучших времён, не осмелившись взламывать замок в одиночку. Хлеб он купил, при чем, добавив из сегодняшней получки, не самый дешёвый. Сунул под мышку и побрёл по посёлку прямиком к лесу. Остановился в одном дворике с покосившимися турниками, потому что увидел низенький девичий силуэт с футляром от скрипки. – Морозова! - посвистев, окликнул её Ромка. Он быстро нагнал одноклассницу, кивнул ей в качестве приветствия. – Вы с английского сбежали, пришлось мне за вас вступиться, мол заболели, - Полина улыбнулась, вскинув брови. Сложила руки за спиной, сжимая в своих аккуратных музыкальных пальцах ручку футляра. – Вот уж спасибо. Ты чего так поздно домой? Полина развернулась и зашагала дальше по двору. Ромка, словно бездомная собака, увязался за ней. Морозова подняла скрипку и потрясла ею перед Пятифановым лицом. Ромка ойкнул. – Играла? – Да, играла, - широко улыбаясь, кивнула она, тряхнув длинными волосами из-под шапки, - Сицилиану Перголези. Ромка сделал вид, что понял, о чём она. Полина мигом его раскусила и, хохотнув, объяснила: – Да так, скучная классическая музыка. Нет, я, конечно, не считаю её такой, - она посмотрела на чернеющее небо, - но тебе бы вряд-ли понравилось. – С чего ты это взяла? - нахмурился Ромка. У Морозовой сверкнули глаза. – И правда, - она играючи призадумалась, - Ой, знаешь, а оставайся в пятницу после уроков и послушай мою Сицилиану. Того гляди, оценишь высокий штиль от мира музыки. Ромка посмотрел на покосившиеся панельки, мимо которых они проходили. – Замётано. Дальше шли в тишине. Ромка все не мог не сравнивать эту тишину с той, которая у него частенько была с Антоном. – Ой, дошли, - Полина указала рукой на маленький одноэтажный домишко, - Ну, спасибо, что довёл. До завтра! – До завтра. Морозова махнула напоследок рукой и побежала к дому. Ромка подкинул батон в воздух пару раз, развернулся на пятках и уже было зашагал назад. Что-то пригвоздило его к земле. Это было то самое чувство, которое он частенько испытывал в лесу - его будто препарировали взглядом. Пятифан резко обернулся через плечо. Рядом с Полинкиным домом был ещё один, только побольше. В его залитом жёлтым светом окне Ромка смог разглядеть очертания до скрежета зубов знакомой фигуры. Тоха не махал рукой, лишь пялился. А потом отвернулся и отошёл, и в окне показалось другое лицо. Ромка не рассмотрел её толком, но, кажется, эта улыбающаяся девчушка с двумя растрёпанными косичками и была Олей. И вот уже она замахала обеими руками, и Ромка прочитал по губам, что она кричит его имя. Вот же Антон. Всё уже ей рассказал, язык без костей. Но он помахал в ответ. Развернулся и, улыбаясь от уха до уха, побрёл к себе домой.