Головоломка

Зайчик Он хмурился под маской, дышал медленно, глубоко, наслаждаясь кислородом. Глаза пристально следили за жертвой, которая в слезах убегала. Семиклашка тонул в рыхлых сугробах, тугие ветви кустов хлестали его по лицу. "Жди, - сказал голос Алисы в голове, - Доведи его до кондиции. Ощути момент, когда отчаяние захлестнёт его с головой". Заяц облизнул и без того влажные губы, сжал топор так, что кожзамовые перчатки заскрипели. Семиклашка обернулся, сощурившись, хрипло вскрикнул, когда тёмная фигура двинулась прямиком на него. Мальчишка запутался в своих же ногах, упал. Снег забился в ноздри, семиклашка перевернулся и, с ужасом в глазах, взглянул на жуткую маску в виде заячьей морды. Заяц наклонил голову, изучая зарёванное лицо с оледеневшими соплями, и замахнулся топором. Семиклашка завопил, но топор разрубил снег слева от его головы. Ещё один взмах - в сугробе справа тоже остался глубокий след. – Помогите! - ломаный голос сорвался в хрипотцу и даже бульканье, когда на горло наступила задняя лапа Зайчика в тяжёлом сапоге. Мальчишка схватился дрожащими пальцами за чужую обувь, застучал ногами, подкидывая в воздух блестящий в свете луны снег. Заяц сильнее вдавил сапог в горло. Он слышал хруст трахеи. Лицо семиклашки багровело с каждой секундой. Сила заполняла тело Зайчика с каждым всхлипом, с каждой попыткой судорожного вздоха его жертвы. И пускай на земле валялся русоволосый мальчишка, перед глазами стояло совсем другое лицо. Скуластое, хмурое, с надутыми в презрении губами. Зайчик ударил пяткой сапога семиклашку в подбородок, и тот попытался воспользоваться ситуацией - схватил за голень и потянул на себя, пытаясь вывести из равновесия. – Сука, - тихо проронил Заяц и вновь замахнулся топором. В этот раз он не стал нарочно промахиваться - одним резким, твёрдым движением прорубил руку жертвы до кости. Семиклассник завопил так, что спящие на ветках деревьев снегири взлетели в воздух. Зайчик поднял почти отчленённое запястье, дорезал кожу и мясо топором. Мальчишка катался по снегу, пытаясь унять брызжащую во все стороны кровь. Заяц поднес конечность к лицу, вдохнул аромат свежайшего мяса. Его сердце забилось чаще, весь он превратился в голодный и жаждующий пучок нервов. Тук. Тук. Тук. Тук. Крик стих. А Лес, наоборот, зашумел. Он засвистел, засмеялся. Деревья тихо пели Зайцу деферамбы, они словно пытались напомнить ему о своём существовании. "Я важнее". Лес на удивление ревнив. Лес собственник - заполучив в свои объятия, он никого не отпустит. Не важно, кто это будет: Соболь, Заяц или очередная жертва. Заяц и сам был таким. Душил гнев при виде прогуливающихся вечером понедельника в тусклом и дребезжащим свете фонарей Ромы и Полины. Зайчик приспустил маску. Слюна уже стекала по подбородку. "Живого" мяса он не ел с самой последней их совместной с Алисой охоты. Плоть была мягкой, нежной, и таяла на языке, как солёная рыба. Но была, конечно, в тысячу раз вкуснее. Только начавшая сворачиваться кровь была тёплой и жидкой, отдавала на языке металлом, и это потрясающе дополняло сладкий вкус мяса. Семиклашка на земле забился в судороге. Заяц удручённо на него посмотрел, топорище тяжело легло в ладонь. Он прикончил мальчишку за два уже набивших оскомину за всю его карьеру охотника удара, раскурочив грудь и сломав, вывернув пару рёбер наружу. Семиклассник улёгся изувеченной куклой, его мышцы начали потихоньку дубеть. Лес запричитал. Сова ухала совсем близко, метрах, наверное, в десяти. Зайчик покачал головой, утирая рукавом анорака свой рот. Сегодня он был нетерпелив и небрежен. Но у охоты была лишь одна цель - насытиться, наесться. Лес зашуршал голыми ветвями. Ветер завывал с упрёком. Деревья по цепочке, склоняясь к земле, задавали один и тот же вопрос. Да нет, выбор жертвы тоже совершенно случайный. Семиклашка просто выгодно попался под руку. Дело было совершенно не в том, что хотелось возродить возникшее пару дней назад за углом школы чувство. Закончить то, от чего Зайца уберёг Рома. Зайчик быстро махал топором, он был мастером своего дела. Разделывал тушу со знанием, чётко и по отработанной схеме. Голень к голени, худое бедро к худому бедру, руки, одна ладонь, потому что вторую жадно обглодал он сам. Тело Заяц оттащил на то же место, что и Семёново. Оставил волкам ещё и ноги в качестве щедрой благодарности за то, что выручили тогда, с гаражом. К нему сначала вышел один самец, чумазый, с грязными клоками шерсти. Зайчик потрепал его за холку, поигрался и оставил подтягивающуюся стаю пировать. Следом была полюбившаяся лисичка. Плутовка всегда напоминала ему Алису, и как-то Заяц очень к ней прикипел душой. – Иди сюда, красавица, - он подозвал её, потрогал набухший от будущих лисят животик, - На. Он сунул ей в пасть целую руку, и лисичка жадно вцепилась в неё. Зайчик нежно посмеялся, погладил её по рыжей голове, почесал за чёрными пушистыми ушами. Лиса уже было принялась жевать мясо, но тут же вскинула морду и оскалилась. Заяц посмотрел туда, куда был направлен её взор. Мимо сугроба семенила грязная серая кошка. Была она совсем маленькой, месяца три с половиной от роду. Увидев, что на неё обратили внимания, кошка испуганно застыла и зашипела. – Тише, - подозвал её Зайчик. Но кошка все равно агрессивно рычала. Заяц вздохнул и потянул свою маску наверх. Лес неодобрительно завыл, как раненое животное, лисичка тоже напряглась, схватила руку и нырнула в свою нору. – Ну, не бойся, - Зайчик потянул к кошке лапу. Та, завидев морду, похожую на человеческую, успокоилась. Видно, раньше она была домашней, но кто-то выгнал её на мороз. Может быть, прибежала сюда по дурости ловить птиц, - Давай, сюда. Кошка жалобно мяукнула и ткнулась мордой в окровавленный рукав. Заяц погладил её по слипшейся шерсти, пригладил торчащие клочки меха к голове. Поднял её, сунул за пазуху и поспешил обратно в гараж. Лес с интересом наблюдал за ним, луна подозрительно щурила свой единственный огромный белый глаз. Но Зайчику было всё равно. Он вкусно поел и накормил своих друзей. *** Рома Ромка проснулся в хорошем расположении духа. Яркое зимнее солнце слепило прямо в левое веко. Окно этим утром даже не было зловещим и не вызывало тревожных передёргиваний плеч. Ромка быстро оделся, спустился на цыпочках на кухню. Достал из хлебницы батон, отломил кусок и запихал его в рот в качестве завтрака. Сходил в ванну, умылся холодной водой и почистил зубы - и всё это до подъема родителей. Настроение было потрясающим. Хотелось поскорее выбежать из дома, выйти к посёлку, к школе, встретить Тоху и Бяшу. Ромка с ухмылкой распахнул входную дверь, морозный воздух ударил свежестью нового дня в лицо. Снизу, со стороны ступеней, что-то жалобно запищало. Пятифан вскинул брови и присел на корточки. – Да ну нафиг, - он поднял котёнка за шкирку, раздвинул пальцами задние лапы. Девочка. Только недавно он ругался Бяше на треклятых мышей. Они погрызли все простые карандаши, подъедали хлеб и манную крупу - единственную в доме, между прочим. Ромка с самого переезда задумывался о том, чтобы завести кошку. Надо же, какой подарок судьба ему подогнала прямо на крыльцо! Ромка осторожно взял котечку на руки, погладил. Та жалобно мявкнула. – Да не плачь ты, - он зашёл обратно в дом, быстро стряхнул с ног ботинки и побежал в ванную. Смыв налипшую посёлочную грязь, Пятифан выяснил, что кошка имеет рыже-коричневый мех. Ромка осторожно погладил её, трясущуюся и дрожащую под струёй тёплой воды. – Будешь Ириска, - почесал Ромка новую подружку под шеей, снял с крючка рядом с раковиной полотенце и завернул в него кошку. В его спальне она обустроилась довольно быстро. Сначала побегала, понюхала всё тут и там. Позже отряхнулась, вылизалась, помяла когтями одеяло и, сладко зевнув, заснула в его складках. – После школы принесу тебе еды, - Пятифан глянул на отстающие на пятнадцать минут часы и цыкнул - он уже опаздывал в школу, - Главное - карге моей и отцу на глаза не попадайся. Ромка погладил напоследок уже видящую десятый сон Ириску между ушей и вылетел, наконец, из дома. Приподнятое настроение подлетело ещё выше. Так уж и быть, сегодня он позволит себе полноценный и, главное, сытный обед в столовке. И будет дразнить Антона за то, что тот опять жрёт пустую гречку и запивает компотом из сухофруктов. Но весь запал моментально испарился, когда посреди доски объявлений, словно гром среди ясного неба, загорелись красным буквы "Пропал ребёнок!" над смазанной фотографией того самого семиклашки, из которого Ромка выбивал недавно долги. Страх моментально прострелил спину, заставив вытянуться, как оловянного солдатика. Второй человек, которого Ромка знал, пропал. Даже не так, не пропал, а скорее всего был мёртв. Пятифану стало как-то сложно дышать от осознания того, что долгий перерыв в пропаже детей был самым настоящим затишьем перед бурей. – Рома? - окликнули его. Ромка, сглотнув, повернулся на Антона, - Что там? Ромка сжал в ярости кулаки. – Опять. Сука. Теперь тот, с кубиком, - он подошёл ближе к Антону и они направились к кабинету алгебры, - Как будто специально моих знакомых выбирает. Антон сложил брови и снисходительно посмотрел на Ромку. Пятифан на это хмыкнул, хотя и сам понимал, что и правда ищет слишком много тайных связей во всём этом деле о Зайце. Посёлок, всё-таки, маленький. Школы две, и, соответственно, из первой или второй будет следующая жертва - шанс пятьдесят на пятьдесят. – Я устал, - Ромка потёр глаза, заваливаясь в кабинет. Там ему задорно помахала ладошкой Полина, на что он резко кивнул. Антон понимающе вздохнул. Сам он тоже выглядел слегка невыспавшимся и в меру сонным. – Ты вчера всю ночь рубился в приставку, что-ли? - поинтересовался со смешком Ромка, упав за парту и пожав руку скучающему в одиночестве Бяше. Тоха ухмыльнулся, сел за последнюю парту прямо за ними и разложил учебники и тетради на деревянной столешнице, разрисованной синей пастой ручек самых различных учеников. У Ромки с Бяшей была одна "Алгебра для 10 класса" на двоих. – Можно и так сказать, - Петров заправил пару прядок за уши, и когда Ромка хотел было уточнить, чем же тот занимался вчера ночью, раздался трелью звонок. В класс вошла математичка. Весь день Ромка был слегка на иголках. Он много переживал - насчет семиклассника, Ириски, своих денег. Он подсчитал на перемене, и вышло, что на кошачий корм и обед из двух блюд ему не хватит. Ну, а чего он ожидал? Сам же говорил недавно Антону о том, что не хотел братьев и сестёр как раз таки из-за нехватки бабла. Но кошку он, возможно, потянет. Не стоило исключать мышей, как потенциальную еду для Ириски. Но только на мышах и крысах она не проживёт. – О чем задумался? - Тоха пнул его под столом, и Ромка, нахмурившись, ойкнул. – Да я не задумался, - вздохнул Пятифан и отправил ложку с борщём в рот, закусив ржаным хлебом. Вкусно. Да настолько, что пальцы на ногах поджимались. – Задумался. Обычно ты съедаешь тарелку супа за пару минут, даже на разговоры не прерываешься, а сейчас замер и втыкал в стену, - Антон отпил своего клюквенного киселя и улыбнулся. – Пиздец ты странный, конечно. Засекал, за сколько я схаваю борщ? - Ромка вернулся к привычному темпу трапезничества. Еда всегда была на вес золота для него. С самого детства, сколько себя помнил. Даже когда бабушка была жива и на свою пенсию могла позволить ему купить один пряник в месяц и коробку профитролей на день рождения. А маме на её именины - ту самую бутылку Каберне, которая сохранилась аж до переезда и новоселья. Так что к приёму пищи Ромка относился, как к священному ритуалу. Каждую крошку хлеба ценил, как путник ценил каждую каплю воды в пустыне. Иначе нельзя было выжить в то время, когда отец отправился в Афган, и тем более после, когда мамаша подсела на самогонку и Royal. – Да нет, - пожал плечами Антон, запихивая в себя рожки, - Просто как-то раз заметил, что ешь ты быстро и жадно. Ромка отодвинул пустую тарелку и принялся за сладкий чай. Он слегка поморщился от слов, которые проронил Тоха, и вздохнул. – Посмотрел бы я на тебя в моей ситуации. Но ты же у нас благородный рыцарь, который "животное мясо" не ест, - Пятифан громко серпанул чай и чуть не поперхнулся, когда Антон задорно рассмеялся почти на всю галдящую столовую. – Мне приятно, что ты считаешь меня благородным рыцарем, - Тоха наклонился над столом и заговорщически сощурил глаза, которые сверкнули серебром в свете солнечных лучей, тянущихся из окна. – Дурак, - беззлобно хихикнул Ромка. Напряжение, которое охватило его с приходом в школу, растаяло. – Все мы не без греха, - Антон поднялся, подхватил пустую тарелку из-под макарон и зашагал сдавать её. Остальные уроки прошли тихо, но Ромка всё никак не мог успокоиться и вертелся на стуле. Бяша пытался вернуть его с небес на землю, но Пятифан был слишком вдохновлён тем, что ему первый раз в жизни захотелось вернуться домой. Подумать только, а всё из-за какой-то кошки. Тоха решил сходить с ним вместе к ларьку и даже подсказал, какой лучше выбрать корм, чтобы подошёл мелкой Ириске. Ромка благодарно пожал его руку, и у лесной опушки они разошлись в разные стороны. Дверь дома Ромка открывал с широкой улыбкой. С ней же поднимался по деревянной лестнице и заглядывал в комнату. Ириска моментально вскинула на него голову, зевнув, и подбежала к ногам. – Привет, я тут принес, - Ромка достал из кармана пакетик с кошачьей едой и потряс им перед носом Ириски. Та пискнула и боднулась головой в адики, оставив на них немного своей рыжей шерсти, - Сейчас. Спустя пару минут Ромка вернулся к ней с блюдцем и вывалил корм на него. Кошечка быстро и очень энергично зачавкала им. – Э, харош. А то удавишься, - Пятифан бережно гладил её по тонкой спинке с пушистым высохшим мехом. Ириска под его пальцами замурчала и прижалась ближе к бедру, затарабанив по нему хвостом, почти как собака. Сразу вспомнилось детство, проведённое во дворе. Бездомных кошек там было море, каких только Ромка с ребятами не находил - с порванными ушами, слепыми на один глаз, подбитыми на одну лапу, с обрезанными хвостами. Попадались, конечно, и домашние коты с красивой, блестящей шерстью. Таких пацаны не жаловали в своём дворе, гнали палками и даже лаяли на них по-собачьи. Их двор был приютом только для беспризорных и обездоленных. Ромка таскал для кошек докторскую колбасу из холодильника. Когда бабушка об этом узнала - отхлестала по ладоням линейкой. Бабушка, мамина мама, с которой они жили, пока отец воевал, была по профессии учителем. И в воспитательных работах предпочитала скорее кнут, нежели пряник. Хотя, и пряники были. Иногда даже мятные. У Ромки заурчало в животе. Ириска забралась на колени и игралась с застёжкой олимпийки. Дверь внезапно распахнулась. На пороге, пошатываясь, стояла мамаша. – Рома, блять, - она мазнула взглядом по Ромке, который попытался было согнуться и загородить Ириску своим телом, - Ты в дом кошку притащил? Мамаша вошла в комнату, оглянулась, и прикрыла дверь. – Ты чё совсем ку-ку? - она покрутила пальцем у виска и присела на корточки, разглядывая ворочащуюся кошечку. Её лицо, правда, смягчилось. Животных мать любила. В отличие от отца, - Муж увидит - придушит. Ромка шумно сглотнул и прижал Ириску к груди. – Значит, не увидит. Ромка отвернулся от неё. Разговаривать с этим человеком - последнее, чего ему сейчас хотелось. Только начавшая заживать спина заболела так, будто к ней приложили раскалённую чугунную сковородку. Мать попыталась коснуться его плеча, но Ромка настойчиво сбросил её руку. – Да не скажу я ему, Ром. Чего ты так взъелся-то, - она тяжело вздохнула и грузной поступью направилась к выходу из комнаты. Пятифан продолжал сжимать Ириску в руках, как самое сокровенное сокровище, которое собрались у него отобрать. – Зачем ты пришла? Молчание повисло между ними, натянулось гитарной струной, грозясь вот-вот лопнуть. Ромка сжал зубы так, что вся челюсть запульсировала, лишь бы не закричать на неё и не прогнать. – Да я денег попросить хотела. Ромка выглянул в окно. Стекло покрылось узорами и мерцало в рыжеватых лучах - солнце заходило. Деревья - сосны - возвышались острыми пиками над белоснежным ковром, которым была укрыта земля. И там, внизу, между тугих и тонких стволов, ему померещилась тёмная смазанная фигура. И осклабившаяся соболиная морда. Голова запульсировала в районе висков, чуть не выбило пол из-под ног. Ромка тяжело дышал от переполнявшей его тело обиды и злости. – На пузырь? - прорычал. Мамаша, не проронив ни слова после этого, быстро удалилась. Ромка выпустил из рук перепугавшуюся Ириску и упал на колени. Он поспешно разделся, оставшись лишь в майке и трусах, и завернулся в одеяло. Похлопал по матрасу рядом с собой и понятливая кошка прыгнула к нему и моментально прижалась к боку. Так и заснул. А снился ему Соболь. *** Антон Антон помешивал деревянной ложкой картофельный суп в кастрюле. Оля, сидящая за столом, играла в куклы вместо того, чтобы делать уроки. – Пиши, - шикнул Антон на неё, но Оля покачала головой и не убрала свои игрушки, для верности ещё и отодвинув от себя тетрадку, - Я сказал пиши, Оль. Что у тебя там? Оля надула губы и прижала двух кукол по имени Ариэль и Челси к груди. Антон постучал ложкой по бортику кастрюльки и накрыл ту эмалированной крышкой, не подходящей по размеру. – Математика... Он вздохнул, отодвинул стул и сел рядом с ней, положив ладонь на её светлую макушку. – А что не так с математикой? Тебе не нравится? - Антон открыл тетрадку, посмотрел на кособокие цифры и кривоватые буквы. Почерк у Оли, конечно, папин - ни черта не понятно в этих иероглифах и каракулях. – Сложно, - Оля отложила Челси и Ариэль и подвинулась к брату, прижавшись к Антонову плечу, - Помоги? Она состроила настолько жалобные глазки, что Антон просто не мог сказать ей нет. – Только после того, как съешь свой суп, - он выключил газ и налил Оле супа, так, как она любила - побольше бульона и поменьше гущи. Она сразу схватила ложку, подула в тарелку и принялась за еду. Антон поглядел на неё, дал буханку белого хлеба - от бородинского Олечка воротила нос. Он поднялся в свою комнату и выглянул в окно. Рома успел рассказать им с Бяшей о том, что в пятницу провожает Морозову после школы. Время, кажется, примерно подходило. Конечно, если он не упустил их, провозившись с сестрой. Антон прилип к стеклу, разглядывая редкие человеческие силуэты на улице, хмурился и глотал вязкую от напряжения слюну. Пятифан всё-таки показался, правда без Полины. В руках он держал что-то похожее на небольшой чемоданчик - с такого расстояния и не разглядишь. Только вот направился не к соседнему дому дедушки Морозовой, а прямиком под окно Петровых. Вскинул голову и, завидев Антона, махнул тому рукой, жестом показывая, что нужно поговорить. Антон моментально сорвался вниз по лестнице. Оля выглянула на него в дверной проём с кухни, но успела разглядеть лишь то, как её брат накидывает куртку и выбегает из дому. – Привет? - взволнованно выпалил Антон. Он пару раз глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. – Угу, - буркнул Рома и отвернулся, глядя на Полинкин дом. Антон тоже посмотрел в его сторону. – Разве ты не должен был Морозову провожать? Чего один? Рому даже перекосило от негативных эмоций. Губы его подрагивали, а руки сжимали, как оказалось, обувную коробку. – Не твоё дело, - он достал сигарету и закурил, вновь положил пальцы на коробку и погладил её, - Я чего пришёл-то. Лопата есть? Антон потупился. Пару раз раздосадованно моргнул. – А зачем те- – Помнишь, - громко перебил его Пятифан и посмотрел на чёрное смоляное небо, - что ты у меня в долгу? Антон шумно сглотнул и выпрямился, руки упали вдоль тела. Дело принимало интересный оборот. Колени задрожали от предвкушения. – Да, за Тихонова. Рома кивнул, бережно провёл подушечками пальцев по ребру картонной коробки. Его взгляд стал тусклым, фонарь осветил его лицо так, что Рома сделался похожим на мертвеца. Яркие прежде губы обескровили, подвижные мышцы застыли, как восковая маска. – Считай, я пришёл вернуть должок, - севшим голосом проронил Рома. Антон кивнул. Лопата имелась и лежала под осенним слоем пыли в чулане. Конечно, была ещё одна в гараже - на ней пыли не было. Но знать о ней Роме совсем не нужно. Пока что. Антон заглянул в дом, взял инструмент, быстро бросил Оле, что отлучится ненадолго. Она насупилась, но согласилась посидеть одна и не бедокурить. – Я с тобой пойду, - Петров настойчиво сжал Ромино плечо, водрузив лопату на своё. Рома отвёл взгляд, но согласился. Антон понял ещё при первой встрече, что из Ромы важное нужно будет выпытывать, тянуть силком. Просто так он никогда не откроется, даже если очень хочет этого в глубине души, даже если нуждается в поддержке. Рома выглядел разбитым. Возможно, настолько же сильно, как в утро после смерти Семёна. Антон не мог отказать себе в удовольствии увидеть Ромкины слёзы, или гнев, или ещё что-нибудь эдакое, что обычно Пятифан прятал и давил глубоко в себе. Они молча направились в Лес, свернули к тому месту, куда Рома приводил Антона на разговор о вступлении в шайку. Интересно, почему именно сюда? – Копай, - Рома бережно опустил коробку на снег и присел на корточки рядом с деревом, указав Антону на сугроб. Петров разворошил снег, добрался до мёрзлой земли. – Слушай, это долго будет. Рома махнул на это рукой и достал из кармана железную бабочку. Нахмурившись, он принялся вырезать на коре косые печатные буквы. Антон услышал, как ругается на них Лес. Как рычит и вопит от возмущения. Он нахмурился, повернувшись лицом к чаще и перестав ковырять твёрдую землю. Хватит. Так надо. Лес, чуть ли не плача, отступился. Деревья затаили злобу, Антон сразу же почувствовал это. Однажды Роме прилетит в ответ - в этом не стоило сомневаться. Пусть так. То, что происходило сейчас, было более важным - Антон понимал это каждой клеточкой своего тела. Рома поднялся, подхватил коробку и опустил её в небольшую яму перед деревом. Антон украдкой глянул на съехавшую вниз надпись "Ириска". Догадка прострелила его вверх по позвоночнику, заставив на секунду застыть. Он вспомнил кошку, которую подобрал совсем недавно и отнёс Ромке. Вспомнил, как тот счастливо улыбался, покупая кошачий корм. Что за чёрт? – Закапывай давай, чего стоишь столбом, - Рома достал ещё одну сигарету и цыкнул, когда жига не зажглась с первого раза. Антон принялся засыпать коробку землёй. В голове проносились воспоминания о том, как это было с человеческими телами. Он ничего не чувствовал. Никогда. Всегда, когда закапывал трупы. Интересно, дело было в том, что он воспринимает большинство людей лишь как потенциальную еду? От осознания того, что в коробке лежит маленький холодный пушистый трупик, замутило. Это место Рома выбрал, очевидно, чтобы не забыть. Антон плотно сжал губы в тонкую линию - лишь бы не затошнило. – В коробке твоя кошка? Они стояли рядом друг с другом и смотрели на могилу. Лес застыл. Все звуки, кроме Роминого глубокого дыхания, пропали, испарились, растаяли в воздухе. Антон слышал биение собственного сердца и сердца Ромки. – Угу. Тишина. – Прости, - Антон посмотрел на курносый профиль, на кривые от тоски и печали губы. Глаза Ромы отчётливо блестели. – Да за что ты, блять, извиняешься. Ромка опустился на корточки, набрал в руки снег и сжал. Как тогда, рано утром, когда он сбежал от всех и наткнулся на Антона, подкармливающего белок. – П-прости, - Антон присел, аккуратно прижал Ромку к себе, погладил по голове. Рома вцепился в него мёртвой хваткой, скомкал куртку на спине так, что та аж затрещала. – Ну почему всегда так, - просипел сдавленно Пятифан в чужое плечо, - Я стараюсь. И никакого проку. Всё идет на перекосяк. Моя вина это. Антон зарылся пальцами в слегка отросшие пряди цвета воронова крыла. Лес тоже отмер. Ему будто бы стало жаль, он прошептал что-то тихо и нежно. Застрекотали совсем рядом птицы, защебетали. – Нет, не твоя. Что вообще случилось? Рома отстранился, быстро вытер щёку рукой и отвернулся в надежде, что Антон это не увидел. Самому Антону на этот жест захотелось улыбнуться. – Я проводил Полину. И сразу домой пошёл. А там, - он замер, как учуявший засаду зверь. Покосился на Антона, полный раздумий, рассказывать тому или нет, - Отец. Утопил её. Он всегда животных не любил, но после Афгана совсем другой вернулся. Как-то у бабушки в деревне заколол бездомную собаку. Антон открыл глаза. Его тело напряглось, взгляд застлала пелена. В голове было только одно слово: "Мразь". – Я её у себя в комнате держал, - продолжил Рома, - не выпускал по дому гулять, чтобы он не увидел. Рома поднял на Антона затравленный взгляд. Его тяжёлое дыхание превращалось в клубы сизого кучерявого пара. Антон поднялся с колен, подал Роме руку и подтянул его за собой, наверх. Взял за плечо и отвернул от могилы. – Я не хочу туда возвращаться, - Рома покашлял, чтобы убрать из голоса хрипотцу. Антон призадумался. Отец вот уже неделю был в командировке, мама, как только Оля пошла в школу, устроилась санитаркой в единственной больнице в посёлке - сегодня ночью вышла на смену, собственно, поэтому Антон и разогревал Оле суп. Идея позвать Рому к себе на ночёвку показалась слишком заманчивой. Не смотря на то, что смерть Роминой кошки всё омрачала, последние дни выдались неплохими. Хорошая была охота, пускай и сумбурная. – Пошли ко мне? Родителей дома нет, только я и Оля, - Антон повёл Рому по направлению к посёлку. Лес тяжело вздохнул им вслед, зашуршал ветвями деревьев в качестве прощания. Антон незаметно кивнул ему перед тем как выйти к дороге. Рома после своего рассказа как воды в рот набрал. Молча шёл туда, куда его направлял Антон, и лишь смотрел на припорошенную снегом землю. Петрова это не радовало - Рома должен быть в каждой бочке затычка, иначе это и не Рома совсем. Но такое состояние друга навело на ещё одну занятную мысль. А что, если показать ему кое-что? Кое-что, что Антон бережно хранил у себя, обнаружив на следующий же после смерти Семёна день под тем же кустом, где и нашёл. Это было рисковано. Но глаза Антона уже лихорадочно светились изнутри при взгляде на горящее окно кухни их дома. Врать он умел. Если что - выкрутится. Рома, конечно, умный, и сразу станет подозревать Антона во всех смертных грехах. Но Рома, ко всему прочему, доверчивый до мозга костей. Антон взглянул на опечаленное хмурое лицо Пятифана, который шёл рядом с ним, позволяя обнимать себя за плечо. Рома даже не догадывался, что является причиной бурного мозгового штурма Антона. Рома хочет верить в лучшее в людях. Он не находит любви в своей семье, поэтому ищет её извне. Сейчас, погружённый в траур потери, он наиболее уязвим для его, Антоновых, проявлений этой самой любви. Петров сжал пальцы на Ромином плече, шумно сглотнул. Ему нетерпелось, а дом всё никак не приближался и маячил на горизонте в чёрном коридоре из низких и обшарпанных панелек. "Быстрее, - всё ускорял шаг Антон, толкая задумчивого Рому в спину, - Быстрее!" Антон не глядя кинул лопату за дом и отворил дверь, впустил в тёплое убранство Рому. И запер дом изнутри на ключ, спрятав его в кармане штанов. К ним на шум прибежала, улыбаясь, Оля. – Тоша! Ты же сказал, что ненадолго! - девочка нахмурилась, но тут же повернулась в сторону молчаливого Ромы, - Ой! Она обошла Пятифанова со всех сторон, глянула украдкой на снимающего куртку брата. Антон, ухмыльнувшись, кивнул ей, давая карт-бланш на любые вопросы. – Ты же Рома, да? Ты Тошин друг. Рома моргнул пару раз, его взгляд сфокусировался на Оле, что кружила и сновала вокруг, как маленький любопытный щенок. – А? Да, - Он быстро стянул с себя кожак и подал его Антону, - А ты Оля. Оля кивнула и вытянула маленькую ладошку. Рома невесомо улыбнулся и пожал девичью руку своей - холодной и большой. Рома стряхнул ботинки, и так и не отпустившая его пальцы Оля потащила его на кухню. Антон прищурился и последовал за ними. – Я съела весь суп, - Оля усадила Рому за стол, отодвинула тетрадки и кукол локтем, - Но раз у нас гость, я поем ещё раз! Антон засмеялся и пожал плечами - это Оля, что с неё взять, она и не такое могла учудить. Хорошо ещё, она не потянула Рому в свою комнату красить ногти маминым лаком или заплетать, прости Господи, Роме маленькие косички. Антон достал большую кастрюлю супа и отправил Рому с порозовевшими от мороза щеками мыть руки. Тарелку выбрал отцовскую, самую большую. Хотя, зная Ромин аппетит, её могло бы и не хватить. Рома глотал суп жадно, чуть ли не закатывая глаза от наслаждения. Антон с пониманием смотрел на эту картину, изредка поднимая глаза на друга с Олиного задания по математике. – И, получается, в ответе пишешь именно это, - он громко постучал ручкой по столу. Оля сонно кивнула, прикрыв зевок рукой. Рома, доедающий добавку, тоже заглянул в её тетрадь, - Спать хочешь? Оля прижимала к груди Ариэль и Челси. Она вновь качнула головой, как болванка, и почти растеклась по стулу. Рома отнёс посуду в раковину и пожал плечами на немой Антонов вопрос. – Хорошо, тогда и мы, - Антон заправил выбившиеся из Олиных косичек прядки за уши и поднял её на руки. Она, несмотря на возраст, была всё ещё маленькой и худенькой. Да и Антону, если быть честным, приходилось на своём горбу таскать туши и потяжелее. *** Рома Комната Тохи выглядела совершенно обычной и нормальной. Односпальная кровать, дубовый стол, дребезжащая лампа, телевизор с дэнди и расклеенные тут и там постеры и рисунки. Ничего сверхъестественного - на рисунках, в основном, портреты русских рок-музыкантов. – Я постелю себе на полу, - Антон залез в шкаф, выудил чистое бельё. Ромка, покосившись на него, аккуратно подошёл к рабочему столу и приоткрыл один из ящичков. Ему, однако, хватило смелости не врать себе о том, что же он пытается отыскать среди учебников, тетрадей и карандашей. Подтверждение Тохиных слов, что он не маньяк. Или их опровержение. На худой конец - наброски с собственным лицом. Иногда Ромка перед сном запускал руку под подушку, выуживал оттуда блокнот и смотрел на поплывшие зарисовки. Ему странно грело душу то, что Антон посвятил ему, Пятифанову, целый альманах из рисунков. И, одновременно, в груди кололо от мыслей. А что, если у Тохи не один такой блокнот? А что, если есть такой же - или даже толще - для, допустим, Морозовой? Ромка помнил, как тот на неё смотрел в первый день их встречи - не отрываясь и почти не моргая, как хищник на добычу. К сожалению, ничего он так и не нашёл. Антон к тому времени закончил с пододеяльником и подушкой и стал переодеваться. Ромка привалился к стене, сложив руки на груди, и смотрел на стройную, но поджарую спину в белой майке. На сильные ноги. Быстрые - Ромка сам в этом убедился во время их пробежки от волков. Взгляд блуждал по телу вверх, потом вниз, и снова наверх, к светлым непослушным волосам. Глаза зацепились за деталь, выбивающуюся из общего тона Тохиной "идеальности". Шрамы. Круглыми кратерами они засели на руках и были, казалось, везде - на локтях и запястьях, плечах и предплечьях. Были так же глубокие продольные белые полосы, распологающиеся близко друг к другу - будто Антона специально методично резали ножом. Ромка в ужасе сглотнул. – Что такое? - Тоха по-турецки сел на пол, туда, где постелил себе. – Теперь понятно, почему ты на физре в олимпийке гоняешь и самым последним из раздевалки выходишь. Антон тихо прыснул и выставил перед собой руки, совсем не стесняясь своих чудовищных отметин. – Ну, ты тоже обычно только в ней и ходишь, - лукаво оскалился Тоха и привалился спиной к кровати. Ромка вздохнул и рывком расстегнул молнию любимой спортивной кофты. Стряхнул её с плеч и бросил на стул, стоящий подле стола. Он опустился рядом с Антоном, вытянул ноги. Внезапно стало немного дурно и стыдно от того, что происходило сегодня в лесу - от собственной слабости, от горя и грусти, застлавших глаза, от Тохиных рук, дарящих тёплые объятия. Ромка зажмурился, скидывая наваждение. Ничего теперь не важно. Пройден рубикон. Это была точка невозврата. Он повернулся к Антону левым плечом, где был глубокий уродливый шрам. Тоха застыл, глядя на кривую полосу. – Это, - Ромка сжал чуть ниже отметины, - Напоминание. Лично моё. Я его никому раньше не показывал. Даже отцу. Антон выглядел так, будто увидел самую прекрасную в жизни вещь или услышал самую чудесную и радостную новость. Ромка этого не разделял. Он погружался в тот день, когда ему оставили шрам - не сколько на руке, сколько на душе. Очень глубокий. Чёрт с мамашей, с батей. Чёрт с могилой бабушки. – Напоминание о чём? У Ромки на щеках заиграли желваки. На лбу вздулась от напряжения вена. То, что он старался похоронить в себе последние пару лет, выплыло наружу. Вновь грозилось расколоть на сотни кусочков, перебрать по косточкам и срастить всё по-новому, неправильно. Он заглянул в Антоново лицо. И оно вновь показалось дикой, животной мордой с кровожадным оскалом. Но в этот раз это не пугало. Это манило, как манил умирающего свет в конце туннеля, как манила рыбу наживка. Ромка был ниже этого чувства, тянущего всё ближе, притягивающего. Поднимешь руку - поднимется и Тохина. Всё отлетело на задний план, всё стало ненужным. Важны только глаза напротив. – О том, что нужно быть главным, а не ведомым, - Ромка сжал плечо так, что кожа побелела, - О том, что шестерить нельзя. Лучше уж сдохнуть, чем вновь... Испытать предательство. Антон застыл. Его взор, до этого лучившийся теплом, охладел. – Предательство? Ромка отвернулся. Захотелось снова спросить Тоху о том, маньяк ли тот. Но язык словно присох к нёбу. – Да, - просипел Пятифан и встал. Он лёг в кровать. Ему вспомнилось ощущение маленького тёплого комочка под боком. В горле застрял ком, - Самое настоящее. Антон смотрел в стену перед собой. Ромка хотел попросить его выключить свет, чтобы, наконец, лечь спать - день выдался слишком уж длинным. Сначала уроки. Потом - Полинка. Она и правда играла на скрипке. И оказалась права в том, что Ромке не слишком уж понравилась её... Сицилиана? Кажется то, что она исполняла, называлось именно так. Ромка долго вслушивался в протяжные, слегка надрывные завывания и повизгивания скрипки и не мог взять в толк, что прекрасного люди в этом находят. Вот Шуфутинский - музыка. Но потом она вышла из кабинета, лицо её озарила улыбка. Морозова улыбалась так, что нельзя было не показать зубы в ответ. С хорошими или плохими намерениями - каждый решал сам для себя. – Понравилось? - они зашагали по коридору. – Не-а, - честно ответил Ромка, закинул руки за голову, и они засмеялись. Прогулка была приятной. Полина рассказывала обо всём подряд и Ромка слушал её в пол-уха, раздумывая попутно над тем, как бы поскорее вернуться домой и поиграть с Ириской. – Знаешь, - особенно громко начала девушка, когда они подходили к её дому. Полина выбрала более долгий обходной путь, чтобы побольше поболтать, поэтому вышли они к её домишку сбоку, а не спереди, как в прошлый раз, - Каждый человек для меня - отдельная мелодия или жанр музыки. Ромка усмехнулся и достал сигарету. Полина поморщила на это нос. – Ты вот, Ром, - она прищурилась, будто стараясь заглянуть в его, Ромкину, саму суть, - ох, сложно. Рома, ты наверное шансон. Ромка хрипло заржал, запрокинув голову. – Слушай дальше! - нахмурилась Полинка и повернулась к своему дому, - Дедушка раньше приносил уйму кассет. Там вообще разная музыка была - от Моцарта, до Цоя. И пластинки ещё. Так вот. Была одна, которую он часто слушал. Как-то раз я решила её включить, а это оказался французский шансон Жака Бреля. Она сжала ручку тёмного чехла своей скрипки. Ромка прислушивался к её словам с замиранием сердца. – Ты, Рома, трагичный, - Полина мягко взглянула на него и кивнула своим мыслям, - Я вижу это в твоём взгляде. Ты много тоскуешь - уж не знаю о чём, но факт есть факт. Твои глаза так и говорят: "Ne me quitte pas". Ромка ни слова не понял. Но, почему-то, фраза на ломанном французском эхом раздалась в голове и глубоко в груди. Он посмотрел на чистое, ясное небо. Полина разглядела, вынюхала то, что он кутал в слоях жестокости и агрессивного поведения. Стоило отдать ей должное. Каскад небосвода был без единого облачка. Цвет напомнил об Антоновых глазах, и Ромка кинул взгляд на Морозову. – А Антон? Какая он музыка? Полина замерла, будто остановившись во времени. Ромка тоже замедлил шаг. – Антон... Она забегала глазами по скудным серо-белым пейзажам, лишь бы зацепиться за что-то и облачить разношёрстные мысли в связные слова. – Я плохо знаю его, - прокашлялась Полина, - Но производит он впечатление, ну, холодное что ли? Даже не знаю, как это описать. Она замахала свободной рукой в воздухе, описывая финтифля. Ромка смотрел на это с плохо скрываемым интересом. – О! Пожалуй, - Полина принялась что-то тихо напевать, - Шопен. Двадцать пятый опус, этюд номер одиннадцать в ля-минор. Наверное, примерно так. В тихом омуте водятся черти. Ромка посмотрел прямо перед собой. На переферии зрения маячил Тохин дом. – Да уж. Это правда. В тихом омуте водились черти, Ромка ни на секунду не сомневался в этом, когда Антон садился рядом на кровать и долго смотрел глаза в глаза, не мигая. Тоха потянулся к Ромке. На его лице не было очков, и Пятифану хотелось протянуть пальцы в ответ и потрогать, наконец, его светлые ресницы, напоминающие чем-то созревшие одуванчики. – Кто тебя предал? - просипел Антон, положив ладонь на Ромкину заалевшую щёку. Мир замер, сузился до Тохиной комнаты, да что уж там, до кровати с вкусно пахнущим выстиранным бельём. – Звали пацана Артёмом, - Ромка подался к нежным поглаживаниям пальцев. Он был в сладком забвении и осознавал, что всё происходящее неправильно и вообще как-то слишком уж по-пидорски, лишь на краю сознания, - Росли почти бок о бок. Я был его, можно сказать, правой рукой. Верным псом. Кто же знал, что пса можно так легко выставить на мороз, прилюдно покалечив. Воспоминания картинками замигали в голове. Толпа зевак, перекошенная морда Артёма, блеснувший в фонарном свете нож. Боль. – Ты не пёс, - покачал головой Тоха, язвительно улыбнувшись. Это было не в сторону Ромки, скорее, Антона развеселило именно это сравнение, - Поверь, ты не пёс. Ромка усмехнулся в такт Петрову и положил свою руку поверх чужой. – А кто я, Антон? Тоха замолчал. Его лицо так и не вернуло себе прежний, человеческий облик. Но это Ромку ничуть не волновало - он гладил пальцами второй руки шрамы и всё гадал о том, можно ли тоже спросить Антона о них? – Хочешь узнать? - подбородком Тоха указал на своё предплечье, которое не выпускала Ромкина ладонь. Пятифан, замешкавшись, кивнул. Горели ярким огнём теперь не только щёки, но и уши, - Я не могу сказать, кто их оставил. Ещё не время. – Ты вечно такой. Иногда кажешься нормальным, - Ромка сжал чужую бледную кожу, испещрённую круглыми ожогами, - А иногда - просто ебанутой, непонятной головоломкой. Загадкой. Ты Задачка, Петров. Я тебя решу когда-нибудь, отвечаю. Антон осклабился в смеси счастья и азарта, глаза его сощурились и потемнели, став цветом, похожим на небо после заката. – Я могу сказать как. Долго, день за днём, сигарета за сигаретой. Ромка хрипло задышал. Кислород из комнаты давил, душил изнутри, распирая лёгкие. – Я думал, ты готов чтобы узнать. Я ошибался. Антон за секунду отлетел от кровати и опустился на пол. Ромка вскочил, посмотрел на него, втягивая ртом воздух. Всё случилось так быстро и сумбурно. Но грех было жаловаться, пускай на смену оцепенению и пришла ярость - какого хрена Антон с ним творил? А самое главное - какого хрена творил сам Рома? Он быстро выключил свет. Обошёл Тоху и завалился на боковую, плотно сжав губы и продолжая сгорать от смущения и злости. – Спокойной ночи, Ром, - послышалось снизу. Ромка ничего не ответил.