Твое облегчение

      Он медленно берет в руки нож. Задумчиво, как будто в первый раз, осматривает лезвие и мягко проводит по нему подушечкой пальца. Как и ожидалось, ничего не происходит, лишь чуть шероховатая поверхность поблескивает из-за падающего света от лампы. Ничего нового, совсем. Впрочем, как и всегда.       Мужчина облокачивается спиной на стену и все так же смотрит на кухонную принадлежность, лежащую в руке. Он видел этот нож уже десятки раз, проводил по режущей кромке и острию, мягко очерчивал дурацкий рисунок на цветной рукояти и нередко натирал всю поверхность до сияющего блеска. Чертов нож.       Он помнил, как впервые взглянул на утварь не как на предмет бытовой необходимости. А как на что-то новое и совершенно необычное в доме. Это произошло в один из не очень удачных дней. Ничего необычного, но почему-то именно тогда все казалось напрочь серым и бессмысленным. Он всего-то пошел нарезать себе торт, который купил себе в надежде поднять настроение, а в итоге долго смотрел на сияющую поверхность металла. Потом неожиданно что-то щелкнуло и в следующий момент он разрезал. Но не торт.       С некоторым интересом смотрел на еле выступившие капельки крови на кисти. Дождался, пока они соберутся воедино по линии царапины, а после слизнул кровь, что тут же своим вкусом ударила по рецепторам языка, заставляя немного поморщится. Он посмотрел еще секунд десять на выступающую кровь, а потом ринулся обрабатывать и аккуратно заклеивать пластырем. Оставшийся вечер был проведен за поеданием торта и негромким бормотанием телевизора.       На следующее утро он снял пластырь и долго рассматривал начавшую образовываться кровавую корочку на небольшом и неглубоком порезе. Вечером он ее содрал. И снова смотрел.       Спустя время он перестал обращать внимание на еле заметную темно-лиловую полоску на кисти, да и больше ее никто не замечал.       А потом он потерял близкого человека. Потерял неожиданно и, можно сказать, без причины. Просто в какой-то момент он ушел без лишних объяснений и разговоров. Казалось, единственный, кто мог вытащить его из пучины отвратительных мыслей и чувств, просто ушел, ничего не сказав. Было больно. Мучительно больно так, что, казалось, что сердце разрывается вместе с грудной клеткой, не хватало кислорода, а в глазах противно щипало от слез несправедливости. Это было отвратительно. Настолько, что хотелось забиться где-нибудь под полом и пролежать так несколько часов, пока сердце не перестанет бешено биться, а руки трястись. Именно тогда он вновь увидел темную полоску на руке. Затем стремительно поднялся и отправился на кухню, чтобы вновь посмотреть на лезвие и уже менее задумчиво воспользоваться им.       Проходило время, удачное и не очень, радостное и несчастное, оно так настойчиво требовало жить, что жить действительно хотелось. А потом все почему-то начало обрываться. Краски тускнеть, эмоции уходить, а желания испаряться. Мир в одночасье посерел и покрылся туманом. Вместе с туманом левую часть тела покрыли темно-лиловые полоски, они были там и тут, разной длины и глубины, все до единой заживали дольше положенного и со временем даже становились темнее.       Правую часть он почему-то не трогал, подсознательно или нет, но рука всегда тянулась к левой кисти, голени, плечу или бедру. Неожиданно для всех он все чаще стал появляться с пластырями на руках или перемазанный зеленкой, от его пальцев нередко пахло перекисью водорода, а иногда на одежде можно было заметить кусочки ваты. Мусорка все чаще наполнялась окровавленными салфетками или бинтами, коими срочно приходилось пользоваться дабы остановить кровотечение из какого-либо особенно глубокого пореза. Однажды он просидел полночи, пытаясь остановить наполнявшую стерильный бинт кровь, что медленно, но постоянно вытекала из раненого места на левой голени. Тогда он научился быстро перевязывать. В принципе, не самый бесполезный навык в современном мире.       Когда все это более-менее заживало, он раздраженно убирал образовавшуюся корочку и по-новой обрабатывал. В результате особо глубокие, что на вид при ближайшем рассмотрении были похожи на некий овраг с ярко-розовым дном в виде следующего слоя кожи, выглядели почти фиолетовыми, с неаккуратно зажившими краями и с небольшой “горкой” огрубевшей кожи сверху. Они всегда заживали очень долго, их края почти незаметно стягивались почти два месяца, чтобы потом превратиться в широкую фиолетовую полоску.       Он никогда не делал это напоказ, часто говорил, что поцарапался или неудачно что-то задел, отшучивался по поводу своей неуклюжести или уходил от темы. У него не было желания вызывать у кого-то жалость и уж тем более привлекать внимание к тому, что с ним происходило, это исключительно его дело. Просто..так было почему-то проще. Проще в задумчивости потом потирать новенький шрам, витая мыслями где-то далеко, мягко обводить его края и растягивать кожу вокруг. Так и правда было проще. Но не легче.       Он всего-то хотел почувствовать себя легче, вот и все. Такой способ помогал, но оставлял следы, что все-таки вызывали некоторые вопросы у его знакомых и близких. Но он не расскажет, пока сам не захочет. Он уверен, что, даже после того, как они узнают, то половина попросту не обратит на это внимания, а другая половина покрутит у виска и наградит нелестным прозвищем. Почему из-за слов о его состоянии что-то должно поменяться? Он не настолько важен.       Единственное, чего он по-настоящему боится, так это того, что однажды даже этот способ перестанет приносить хоть какое-то облегчение. Что тогда ему делать?       Но это будет потом, когда-нибудь, а сейчас он снова сидит и задумчиво смотрит. Лезвие совсем неприветливо сверкает, но кого это волнует. Он прищуривается и прислоняет острую кромку к коже. А затем с силой проводит.       Он чувствует, как расходится в разные стороны кожа. И он чувствует.