Надлом

«Почему проходки дают на четвёртый ряд?» Эта мысль появляется ровно на третьей сцене. В его глазах отсвет рухнувшего мира. А ведь ещё ничего не произошло. Всё хорошо. Пепел, который он пытается скрыть высокомерием и небрежной грубостью, видно как на ладони. Будто упал с неба. Вместо снега. Чёрный — значит войны не избежать. Неужели никто этого не видит? Неужели эти только-семьдесят-процентов-зала-из-за-ограничений не замечают механической, сломанной и второпях склеенной заново улыбки, час бы продержалась, а там уж не нужна будет? Резких, судорожных движений? Даже объятья и поцелуй. Словно в последний раз. Отчаянно. Безнадежно. Порывисто. «А глаза всегда так блестят?» Она пытается оправдать это яркими софитами, но собственный многолетний опыт работы на сцене ехидно шепчет, что это так не работает. Почти детская обида слишком явно проскальзывает в мимике и голосе. О том, насколько «эта травля» про него, она старается не думать. Получается плохо. Маски Фредди падают одна за одной, печально кружась, опускаются на пол, как осенние листья в последнем, предсмертном полёте, в роковом прыжке с крыши, за миг до переломанных костей. Когда его окружают журналисты, она со своего проклятого четвёртого ряда чувствует панику, расходящуюся волнами, как круги по воде. Поднятый вверх большой палец дрогнувшей руки, всё в порядке, ага. Глаза затравленно мечутся из стороны в сторону, пытаясь выхватить хоть одно знакомое, нет, хотя бы открытое лицо. Маски, безжалостное вороньё, готовое порвать на куски, выклевать внутренности, добраться до самой души, растащить её клочьями. Едкие вопросы пробивают грудную клетку, выворачивая рёбра. Лепят из него «капризного эгоиста», дёргают за ниточки безвольно повисшую, послушную куклу. Боль в посеревших глазах выплёскивается через край. Он держится слишком уверенно. За самодовольным оскалом скрывается глухое «посредственность», постоянно звучащее в его голове тысячей родных голосов. Отчаяние, в истерике бьющееся в стену упрямства. Злорадные взгляды со всех сторон, испепеляющие остатки жалкой надежды. Постоянно под прицелом. Выстрел неизбежен. Снайпер не промахнётся. Она вздрагивает от резкого крика, в котором звенит обертонами задушенная обида. «Ты жульничал» звучит так по-детски наивно, что она кусает губы в попытке сдержать выступившие слёзы. Она будто наяву видит худого, нескладного мальчишку, шарахающегося от любого громкого звука, которого он так и не смог из себя вытравить. Сколько боли и ненависти к себе скрывают эти грубые слова. Сколько сбитых костяшек за кадром, оставляя зрителю лишь пару диагнозов вроде неконтролируемых вспышек агрессии да нелестные эпитеты на все лады. Он стремительно удаляется за кулисы, с каждым шагом всё больше пригибаясь и вжимая голову в плечи. Словно ждёт удара в спину. Смотреть на их ссору почти невозможно. На промелькнувшую растерянность, моментально сменившуюся коркой льда, под которым задыхается в агонии боль. На то, как он теряет последнего человека, который был бы на его стороне в борьбе против этого чёртова мира. На то, как он пытается — правда пытается, по-своему, ему так сложно держать себя в руках, контролировать, быть собой, не злиться, не кричать, доверять, ценить, закрыться в себе, молчать, любить, искать компромиссы, обсуждать конфликты, говорить о своих проблемах, тысяча несовместимых фраз, которые он пытается повторять себе, которые сливаются в один непонятный гул, давящий изнутри, сводящий с ума — предотвратить катастрофу, а она этого не видит, не хочет видеть, жмурится, закрывает глаза руками. Не понимает. И крохи детских мечтаний бьются стеклом, как стакан в его руке, который полетит в стену ровно через секунду после того, как она уйдёт. Ледышки в его голосе однозначно складываются в сияющее отблесками морозного солнца «п-р-е-д-а-т-е-л-ь», обращённое к той, дороже кого у него никого нет. Кошмары, из коварных пут которых она сама его вытаскивала, воплощаются в реальность с пугающей точностью. Всё, чего он так боялся. Какая-то жуткая отстранённость заслоняет случайно просочившуюся в радужки боль. Словно он знает, что будет дальше. Знает каждое слово, каждую реплику. (В её подсознании мелькает, что так оно, по сути, и есть, и от этого руки начинают мелко дрожать, так что ей приходится вцепиться холодными пальцами в подол платья.) Он проживает это через день на сцене и ещё с десяток раз в месяц по ночам, просыпаясь в пустой квартире с тлеющими углями вместо сердца и её смехом в гудящих болью висках. Она оказалась такой же, как все они. Все против него. Он один. Движения с каждой секундой становятся резче, более дёргаными, непроизвольными под неумолимое crescendo оркестра и хора. Хочется заткнуть уши, чтобы не слышать этой гнетущей музыки, этих криков, не дающих сосредоточиться, создающих в и без того больной голове полный хаос. Он рывком встаёт, яростно жмёт руку победителю, заставляя того поморщиться, и кривит губы в усмешке-улыбке-гримасе. Уходит, слегка пошатываясь. Пять-один. Ноль. Ничтожество. Бездарность. Ей с четвёртого ряда видно, как покрасневшие глаза отчаянно блестят, наполняясь слезами. Всё кончено. Голос дрожит. Паника путает сознание. Тело не слушается. Перед глазами всё плывёт, несётся в безумном танце, подобном предсмертным судорогам, тарантелле. Мечты, надежды, планы, амбиции, бессонные ночи, сотни разыгранных партий, тысячи других побед, нервы, ссоры, крики, скандалы, жертвы — всё к чертям. Теперь он никто. И о его потерянном титуле чемпиона мира никто не вспомнит. Неудачник. Секундная слабость. Злость клокочет в горле, рвётся наружу звериным рыком. Защитная реакция. В голосе звучит сломанная, расплавленная и перепаянная заново сталь. Выключить чувства. С предельной чёткостью выговаривать меткие фразы. Резать по больным местам. Так, чтобы не дрогнул ни единый мускул. Так, чтобы с леденящим спокойствием вслух признать то, что преследовало в постоянных кошмарах. Она уходит, и нет ни единого шанса что-то изменить. Она оставляет его в самый трудный момент, когда жизнь разваливается на куски. Она уходит, потому что он проиграл. Она уходит к тому, кого ждёт слава и успех. Семь лет были ложью. Сказкой про красавицу и чудовище, про понимание, доверие, спокойствие, принятие, поддержку — красивые, пустые, бессмысленные слова. Ничего не значащие. Как наивно и банально. И больно. Словно удар в солнечное сплетение, от которого перехватывает дыхание. И рёбра в крошево. Он кричит, срывая голос. Раз она видит его таким — измывающимся тираном — пусть. Легко делать то, чего от тебя ждут. Работа над собой, контроль — он же ломал себя каждый день — ради чего? Чтобы человек, во имя которого он боролся с самой своей сутью, так обошёлся с ним. Вскинутая для удара рука замирает в воздухе в сантиметре от неё. Осознание хлесткой пощёчиной бьёт по сгорающему в огне своих страхов, боли и ненависти разуму. Он видит в её глазах неподдельный испуг. Он чуть не сделал больно самому родному человеку. Пусть даже предавшему его — эта мысль ещё не уложилась в голове. Он только всё разрушает. Несёт всем вокруг страдания и ужас. Любимая женщина сейчас выбегает из комнаты, спотыкаясь о разбросанные вещи, заслоняя лицо руками и оборачиваясь в страхе, что он ударит её. Он вскидывает руки вверх. Сдаётся. Не причинит ей боль. Его начинает бить дрожь. Бесчувственная маска падает со звоном, стоящим в ушах, оставляя растерянность, удивлённо выламывая брови. Руки бессильно опускаются. Он весь как-то горбится и сжимается. Словно кукловод отпустил нити, повесил ненужную куклу в тёмный шкаф, щёлкнул замком. Оркестровый аккомпанемент напоминает музыкальную шкатулку из детства. По её щекам бегут слёзы. Таким настоящим она не видела его, кажется, даже в жизни. Таким открытым. Уязвимым. Таким отчаянно-искренним. Жаждущим простого тепла. Просто знать, что ты не один. Просто знать, что где-то там, за спиной, пусть не рядом, но есть кто-то, кто всегда будет на твоей стороне. Перед кем не нужно притворяться. Кто примет со всеми проблемами и трудным характером. С кем можно просто поговорить. Кто поймёт. Не прогонит прочь. Станет той самой семьёй, которой у него никогда не было. Домом. Защитой и светом. Кто согреет в своих объятьях холодными вечерами. Вытащит из вязких кошмаров, медленно убивающих каждую ночь, сводящих с ума. Укроет от пустоты, разъедающей изнутри — ему так страшно оставаться с ней наедине, он же не вытянет, сломается. Для него это непозволительная роскошь. От металла в изменившемся глухом голосе хочется, аплодируя, сбить ладони в кровь. Антракт кажется мгновением, в которое можно успеть только моргнуть. Она порывается пойти попытать удачу у гримёрок — хоть поблагодарить за билет — но вовремя вспоминает, что в «Стэйдже» это точно не прокатит. Проваливается куда-то в свои мысли, гипнотизируя алое кресло невидящим взглядом. Резко грянувшая музыка жестоко бросает её в реальность, заставляя вздрогнуть. Он смотрится таким неестественным в этом сомнительном празднике красок и полубезумного веселья. Под глазами чёрные тени бессонных ночей и горя, обгладывающего рёбра грудной клетки. Перчатки — она уверена, что они служат только для этого — скрывают корку крови на незаживающих костяшках. Механическая улыбка одними губами. Он правда разучился по-другому. Глаза никогда не забудут хлопнувшую дверь и выворачивающее одиночество опустевшего номера. Как рубцы. Напоминание прежней боли. И тоскливо ноет особенно промозглыми вечерами. На интервью он, кажется, отыгрывается за сотни скандальных статей, враньё и травлю, которые перекрывали воздух ему самому. Сколько не видимых миру тоски и отчаяния таится за этими выученными фразами, попадающими по болевым точкам. Словно игра в морской бой. Ранен-ранен-убит, только адмирал давно уж безнадёжно проиграл эту битву. Он будто даже наслаждение получает оттого, что может хоть где-то не сдерживать себя. Где-где, а здесь за его едкие слова и колючий взгляд заплатят вдвойне. Ещё бы не было так тошно от себя самого. Он же ненавидит изменщиков. От отчаянного, хриплого «будь со мной» у неё перехватывает дыхание, а сердце бешено колотится где-то в горле, мешаясь с застрявшими рыданиями. Глупо, бессмысленно, ни на что не надеясь. Наплевав на свою уязвимость в этот момент. Изменив собственному принципу не привязываться. Да он, чёрт возьми, простил ей предательство, простил всю боль, все слова и поступки. Он хранил её в закутке сердца весь этот мучительный год, не сумев выжечь алкоголем, женщинами, работой до бессонных ночей, не вырезав лезвием в дрожащих руках — слишком глубоко, тщательно и бережно спрятана тёплая улыбка, за дверьми из таких нужных слов, которых он никогда больше не услышит, за печатями таких осторожных, держащих его объятий, которые он никогда больше не почувствует, за грубыми замками-шрамами разочарования, одиночества, боли, злости, тоски, ревности, брошенности, ненужности. Вместе с «уже не вернусь» в его глазах потухает последний уголёк веры, слабо тлевший всё это время. Всё кончено. Теперь навсегда. Когда она в слезах убегает со сцены, ему мучительно хочется броситься за ней, обнять, утешить, просто побыть рядом, он же знает, каково остаться один на один со своей болью, сейчас знает как никогда. Он с трудом удерживается от того, чтобы протянуть руку — нельзя, не по роли, потом влетит, проходили уже. Ненавидит себя за свою беспомощность. Не считает себя в праве даже попытаться. Он продолжает атаковать, хотя в этом уже нет никакого смысла. Как же это чертовски про него. Как безжалостно точно. Параллель словно насмешка беспощадной судьбы. Подводит неумолимый итог его неудавшейся, неправильной сказке, в которой принцесса не увидела в монстре человека, не распознала за злостью душащую боль. И собственноручно вспорола ему горло под аплодисменты прекрасного принца. Горькая усмешка мелькает на искусанных губах. Пусть она будет счастлива. Пусть она останется не одна. Ей хочется малодушно заткнуть уши и зажмуриться. Каждое. Слово. Этой. Проклятой. Арии. Про. Него. Перед глазами мучительно чётко встаёт забившийся в угол грязной, пропахшей алкоголем и табачным дымом болезненно-жёлтой комнаты мальчишка, сжавшийся в комок, закрывший уши руками, уткнувшийся в острые коленки, вздрагивающий от криков, от звона бьющейся посуды, от плача матери, от ударов отца, от треска табуретки, отлетевшей в стену в паре сантиметров от него. Потом это прошло. Ведь такой человек, как он, этого заслуживает. Ведь он виноват в каждой их ссоре. Лучше бы его не было, господи, зачем он только появился, глупая, никчёмная ошибка? Он осторожно касается плеча матери-теперь-уже-одиночки. Ему, в общем-то, всё равно, меньше скандалов, только мать сникает будто. Он ласково, немного неловко, как умеет, тянется обнять её. Она отворачивается с пугающим равнодушием. Ей это не нужно. А ты ещё мечтал, что что-то изменится. Наивный. Он опускается на колени. Подкашивающиеся ноги больше не держат. Словно этот крик выжал все силы. И осталась лишь глухая пустота. В глазах стоят слёзы. Потерянно смотрит куда-то сквозь зал, сквозь сотни равнодушных лиц, не замечая ничего вокруг. Для него сейчас рядом никого нет. Он бы не сказал ни одного слова вслух. Руки дрожат. Он весь как-то резко сдувается, колени жмёт к груди, защищаясь, маленькая ломаная фигурка на краю огромной чёрной пустой сцены. С разметкой, видимой только ему — сюда не вставай, здесь не ходи, правила, указания, запреты… Кажется, если бы не боль, намертво вдавившая её в кресло, она бы не выдержала, забылась. Бросилась к нему, обняла, взъерошила мягкие волосы, провела по сведённым судорогой плечам, прошептала бы что угодно, лишь бы дать ему знать, что он не один, лишь бы не видеть этой открытой растерянности, непонимания, страха, этих поднятых в немом «за что?» бровей, стеклянных, разбитых серых глаз. Господи, он же всё положил на алтарь игры. У него не было ничего, кроме неё. Ни семьи, ни друзей, ни любви. Не осталось. И что в итоге? Ненависть в каждом взгляде. Позор для шахмат. Неудачник. Посредственность. Секундный триумф, не принёсший удовлетворения и спокойствия. Ничего, кроме нового повода для зависти и травли. Она вздрагивает от резкого удара по сцене. Страшная правда режет по живому, с хрипом вырываясь из опалённого дымом горла. Не нужен собственной матери. Никому во всём мире. Везде лишний, везде зверь, эгоист, безумец, псих. И нигде просто изломанный человек. С многочисленными шрамами, неправильно сросшимися переломами, незашитыми ранами. На долю которого выпало слишком много испытаний, трудностей и боли. Слишком много одиночества. Конец спектакля она не помнит вовсе. Всеми мыслями там, за кулисами. Видит, как он быстрыми шагами проходит в свою гримёрку, не замечая никого вокруг, натыкаясь на людей. Хлопает дверью. Сползает по стене с глухим рычанием, кусает губы, руки, ударяет кулаками об стену, порывается затылком, но нельзя, опасно, черепно-мозговая не нужна, и так уже доигрался как-то, неделю голова болела, впивается ногтями в виски, рот искажает немой крик. Глаза сухие — гримёр прибьёт. Она с трудом дожидается, рвётся искалеченным сердцем к нему. На поклонах он пугающе весел, улыбается, принимает букеты, благодарит одними губами, танцует как-то совсем неуместно и нелепо, словно кукловод о нём вспомнил и за нитки дёргает, машет свободной рукой. Только пальцы подрагивают едва заметно. Да в глазах кружится несомый воющим ветром пепел сгоревшего мира. Она, видимо, выглядит настолько убитой, что недружелюбный охранник после продолжительной борьбы с собой спрашивает, всё ли с ней в порядке и чего она здесь стоит. Она поднимает мутный блестящий взгляд и отстранённо ровно отвечает, что скоро должен подойти её друг. Только после этого она вспоминает, что неплохо было бы уведомить об этом самого Дэна. Рассеянно набирает номер. Улыбается в ответ на его «Ну наконец-то ты к нам выбралась», бормочет что-то вроде «Арбитр был великолепен», послушно идёт за ним посмотреть костюмы, парики, фотографии, технику, благодарит за проходку на чёртов четвёртый ряд почему так близко такое замечательное место с отличным обзором, кивает знакомым, хвалит спектакль, даже смеётся над шутками, а перед глазами только замерший в беззащитной позе, до щемящей боли растерянный вообще-не-Фредди-какая-к-чёрту-игра. Когда ей наконец — ей кажется, что прошла неделя — удаётся вставить слово, она осторожно спрашивает, где можно найти Сашу. — Я хотела сказать ему спасибо. Это было… до мурашек! — добавляет неуверенно после немого вопроса, невольно взгляд отводит, врать так и не научилась нормально. — Он ведь ещё не ушёл? — По коридору дверь направо, ну, ты увидишь, там подписано, но… Не уверен, что он сейчас… э-э… в настроении говорить. Ну, сама понимаешь, такая роль… И надо бы спросить подробнее, надо бы хоть попрощаться нормально, но становится почему-то иррационально страшно за него, сердце почему-то стучит бешено в висках. Она бросает неловкое «спасибо» и почти бегом бросается к указанной гримёрке, даже не пытаясь скрыть своего волнения — не до этого. Прислушивается. Тишина пугает ещё больше. Стучит. Сначала слабо, потом громче. Никто не отвечает. — Саш, это я. Можно?.. — голос не слушается, срывается. Она осторожно приоткрывает дверь. Костюмы висят на местах, вещи на столиках аккуратно расставлены. На одном из них стоит ваза со свежими цветами. С почти идеальным порядком удивительно гармонирует замершая на диване фигура. Словно античная статуя. До боли выпрямленная спина, ноги ровно на ширине плеч. Плотно сжатые губы. Взгляд строго вперёд. Она даже не сразу его замечает. Застывает невольно. Серые, потухшие, покрытые слоем копоти и гари глаза смотрят в одну точку, в никуда, проваливаясь в глубину сознания. Ладони до побелевших пальцев вцепляются в колени, дрожат от напряжения. Бледность звучала бы слишком оптимистично — лицо пугающе пепельного оттенка, и даже на грим не спишешь — он дочиста смыт, только волосы всё ещё залачены, какого-то неродного чёрного цвета. — Саша? — он как-то не сразу, с заминкой в несколько секунд (точно ждал другого имени) поворачивается к ней, и её пробирает холод от острого, пристального взгляда. Глаза начинает щипать чужим надломом. Она порывается подойти ближе, но замирает посередине комнаты, не решаясь. Вдыхает резко, но теряется в лихорадочном вихре мыслей. Кажется, самым правильным было бы просто обнять его, прижать к себе, дать почувствовать, что он не один, что… — Мне покривляться Альбером или так уйдёшь? — глухие, тяжёлые, хриплые, словно он сорвал голос, слова обращены к стене напротив. — Что?.. Саш, я… — она растерянно смотрит на него, не узнавая. Делает ещё шаг. — Не надо. — обрывает. Встаёт рваным движением, прикрывает глаза на мгновение. Распахивает резко, одновременно с этим растягивая губы в улыбке до ямочек на щеках. Лицо принимает выражение скорее полубезумное и болезненное, чем действительно радостное. — Дашенька, милая, как я безумно рад тебя видеть, спасибо тебе большое, что пришла на наш спектакль, надеюсь, тебе всё понравилось, да, всё так красиво и правдоподобно, да, такая музыка, — выдаёт вдруг на одном дыхании приторно сладким высоким голосом, выламывая брови удивлённо-радостно и дёргано жестикулируя. Так привычно, но так неестественно запускает руку в волосы. — Чёрт, лак, забыл, так вот, такая игра, только это не игра вовсе, — понижает голос, рычит почти. И снова: — Обязательно приходи ещё, посмотри другие составы, у нас каждый спектакль особенный, а теперь прости меня ради Бога, но мне нужно ехать домой, потому что я очень устал, ну, двойник, ты понимаешь, тем более такая выматывающая роль, а завтра у меня утренняя репетиция, в общем, рад был тебя видеть, спасибо, пока. — тараторит как заведённый, неистово машет рукой, улыбается до сведённых скул. Стоит так ещё пару секунд, потом так же резко переключается, чуть морщится, пытливо смотрит из-под нахмуренных бровей. — Ну что, достаточно? Или Трампер тебя больше устроит? Там даже место есть подходящее. — ухмыляется криво и вскидывает руку, словно для пощёчины. — Саш… Что ты?.. — она касается поднятых дрожащих пальцев. Он вздрагивает, как от удара, отшатывается, натыкаясь на диван. — Не трогай. Мне не нужна твоя жалость. — цедит сквозь сжатые зубы, отделяя каждое слово. Взгляд затравленно мечется, словно его загнали в ловушку. — Нет, я теперь понимаю, Саш, я хочу… — Да ни черта ты не понимаешь! Отойди уже! — срывается на крик. Она, вздрогнув, делает шаг назад, смотрит умоляюще блестящими глазами. Он трясёт головой, будто пытается прийти в себя. На секунду впивается зубами в палец, жмурится от пронзившей боли. — Ты. Не можешь. Ничего. Понимать. — чеканит до ужаса ровно, отведя взгляд. Передёргивает сгорбленными плечами. — Просто оставь меня. Уходи. Ты не должна видеть меня в таком состоянии, мне просто нужно несколько часов, чтобы прийти в себя. — поднимает глаза, пытается улыбнуться, но дрожащие губы перекашивает боль. — Давай поговорим завтра или после сезона «Шахмат» или вообще лучше никогда, я не хочу делать больно хотя бы тебе, — звучит уже скорее мольбой, смешанной со страхом и звенящей сдерживаемыми слезами. — Пожалуйста, уходи, я тебя прошу, я должен остаться один. Он опускает руки и отворачивается к окну. Вжимает голову в плечи, обнимает себя, вцепляется пальцами. Рвано выдыхает. Она обхватывает его поперёк груди, и это ощущается раскалёнными железными оковами, не дающими дышать. Он резко сбрасывает её руки, слыша сдавленный вскрик, отталкивает. Она оступается, отпрянув на несколько шагов. — Зачем?! — в голосе бешенство напополам с отчаянием. Она машинально трёт пережатое запястье, и в его тёмном взгляде мелькает какое-то мрачное наслаждение. — Я же сказал. — Я не могу так, я хочу помочь! — он лишь усмехается. — Что ты можешь сделать? Закончишь за меня сезон? — Я буду рядом, напоминать тебе, что ты не он, не один, Саш, пожалуйста, дай мне шанс… — Толку?! Сегодня мой сто шестьдесят третий выход, ты думаешь, ты изменишь что-то одним разом?! — Дай мне попробовать, мы можем говорить, я буду приходить, я… — Тебе это не нужно. — Нужно! Саш, ты мне… — Хорошо! — голос срывается на крик, лишь бы её не слышать, не поверить, не поддаться соблазну, не открыться, не довериться. — Хорошо, — повторяет чуть тише. — Значит, это не нужно мне. — Но… — Ты думаешь, я не справлюсь с ролью, о которой мечтал, да? Думаешь, сломаюсь без тебя? Такой слабый и несчастный, сейчас ноги протяну! Я повторяю, не нужно меня жалеть. У меня всё отлично! — Но я же вижу, как тебе больно, я понимаю… — Да что ты понимаешь-то, что?! Будешь изображать понимание, а потом предашь! Уйдёшь, бросишь! Было уже, больше не прокатит. — Саш, ты что?.. Я никогда так не делала и не сделаю, я… — Ты врёшь. Вы все врёте, все люди одинаковые, всем нужно только одно: втереться в доверие, чтобы потом манипулировать, чтобы… Да не трогай ты меня! — он с силой толкает её, попытавшуюся снова обнять, за плечи, так что она хватается за стол, чтобы не упасть, ударяется спиной о стену. В её глазах впервые вспыхивает страх, почти вытеснив эту ненавистную жалость, словно она смотрит на брошенного щенка. Она всхлипывает и тут же зажимает себе рот ладонью. Ему хватает и этого. — Давай, устраивай истерику, обвиняй, расскажи мне, какая я тварь, мне так интересно услышать это от тебя! Добилась своего, да?! — он скалится злорадно и хлопает пару раз. — Довести до слёз такой божий одуванчик — надо постараться! Горжусь собой! — Нет-нет-нет, Саша, нет, я тебя не виню, это не ты, это… — снова срывается на всхлип, отчаянно пытаясь справиться со слезами. — Ошибаешься. Ты меня не знаешь. — снова жутко-спокойно. — Ты думаешь, пара ласковых слов — и упаду на колени с извинениями? — он хлопает широко распахнутыми глазами, карикатурно-сочувствующе вздёргивает брови. — Всё ещё хочешь помочь бедному потерявшемуся Сашеньке? Она кивает, вытирая рукой слёзы, инстинктивно жмётся к стене. Он сдавленно шипит и отворачивается, не в силах на это смотреть. — Уходи. — бросает глухо. — Саш?.. — Уходи! Оставь меня наконец! Или тебя ещё раз вписать в стену? Воздух звенит разбитым стеклом и переломанным отчаянием. Или это шум в её голове? Он отворачивается, впиваясь в ладонь до фиолетовых следов. Она протягивает к нему дрожащую руку. Смотрит невидяще. Комната плывёт. Она прижимает руку к груди, дёргает плечами в полуосознанном защитном движении. Жмурится, кусая губы. И уходит. Медленно, как во сне, идёт к двери неверными шагами. Слепо цепляется за стену коридора. Словно сквозь толстый слой ваты, доносятся какие-то голоса. Кажется, её даже кто-то зовёт. Она не видит, но он сползает по стене, кусая руки, чтобы не завыть. Она не видит, но он бьётся затылком, открывает рот в немом крике, дерёт предплечья ногтями. Она не видит, но его трясёт от душащей истерики. Она не видит, но он задыхается, и глаза жжёт, и дело даже не в аллергии на грим. Она не видит, но он до боли обвивает колени руками, утыкается в них, бьётся лбом, раскачивается, как в трансе. Она не видит, но он резко вскакивает, бьёт стену, кулаком, ладонью, снова кулаком, бросается в другой угол, словно зверь в железной клетке. Она не видит, но у него внезапно подкашиваются ноги и он снова оседает на пол, вжимает голову в колени, насколько это возможно. Плечи беззвучно вздрагивают. Она не знает, но он ненавидит себя. *** — И нахрена ты меня ждала? — до невозможности уставший голос вырывает её из омута мыслей, удавкой стянувших шею — она даже не услышала, как хлопнула дверь служебного входа. — Я же сказала, что не могу оставить тебя в таком состоянии. — это должно было звучать упрямо и гордо, но сиплый голос и дрожь, так что зуб на зуб не попадает вполне буквально, явно этому не способствуют — получается как-то безнадёжно-отчаянно, словно иного шанса не будет никогда, словно они видятся в последний раз. Он тяжело вздыхает. Не раздражённо, не со злостью, которой она подсознательно ждёт — просто грустно, будто всё внутри перегорело. — Я играю по тридцать спектаклей в месяц. — обречённо. — Ты ничего не сделаешь. Сезон кончится, и всё будет прекрасно. А вообще, лучше забудь и живи счастливо. Мне не нужна жалость или что это, я без понятия, мазохизм, синдром спасателя, это всё очень мило, но ты ничего не изменишь, а я должен быть… Она обнимает его, почти падает — ноги онемели от холода, в голове шум похлеще колонок с четвёртого ряда. Жмурится, сжимается невольно — удара ждёт, оттолкнёт, прогонит, обречёт себя на вечный, лишь обжигающий, но не приносящий ни капли тепла пожар. — …один… — выдыхает он бессильно-потерянно. Спустя несколько бесконечных мгновений руки неверяще накрывают в ответ, едва касаясь, боясь разбить. — Ты дрожишь. — удивлённо роняет он. Пытается отстраниться, но она сильнее сжимает его негнущимися, замёрзшими пальцами. — Нет, нет, Саш, пожалуйста, дай мне шанс, я не могу, я не прощу себе, пожалуйста, на это невозможно смотреть, у меня сердце разрывается, пожалуйста… — исступлённо бормочет она ему в плечо. — Тебе нужно домой. — чуть жёстче говорит он, и это никак не вяжется с тем, как осторожно-почти-ласково он отцепляет её руки от своей куртки. — Господи, Даша, ну вот нафига ты столько стояла на морозе, ты вообще думала, на улице минус двадцать! Живо домой! Он заглядывает в её подёрнутые ледяной пеленой ярко-синие глаза с таким беспокойством, что сердце уходит куда-то в пятки, которых она тоже не чувствует. Она неслушающимися пальцами достаёт из кармана телефон, чуть не роняя его в снег. На метро она просто не доедет — свалится где-то на переходе с красной ветки. В лучшем случае. Он закусывает губу, глядя, как она пытается оживить мобильник, засовывая его под варежку. Вздыхает на еле слышное, виноватое «выключился». — Пошли, — толкает её легонько в сторону парковки. — Ещё не хватало, чтобы ты здесь насмерть замёрзла, я же… «Никогда себе этого не прощу» «Я и так причинил тебе слишком много боли» «Я не понимаю, почему ты рядом после всего» «Если с тобой что-то случится, я не переживу» «Ты даёшь мне призрачную надежду, что всё может быть по-другому» — …опять виноват буду – уволят ещё. — бросает что-то не очень логичное. В машине включает обогрев на полную. Концентрируется на дороге, стараясь не обращать внимания на колотящий её озноб, на то, как она тщетно дышит на покрасневшие руки. Она испуганно дёргается оттого, как он резко выкручивает руль, жмёт на тормоз и ругается сквозь зубы на очередного не очень умного человека на дороге. Косится на него осторожно, душит сорвавшийся всхлип. Он напрягается всем телом, дышит медленно и прерывисто. Слегка трясёт головой, словно отгоняя какие-то мысли. — Прости, — жмурится, выговаривая еле слышно, упрямо смотрит на дорогу. — Всё хорошо, Саш, что ты… — Нет. За сегодня. Прости. Ты не должна была это видеть. Это моя боль, моё безумие, ты не… не заслуживаешь этого. — выталкивает каждое слово через силу. — Всё нормально, правда… — Просто понимаешь… Это настолько… про меня, что я… Он каждый день мне напоминает о том, кто я на самом деле. И что в итоге останусь один. Потому что никто не поймёт и не примет таким. И я вынужден постоянно себя контролировать, душить всё это, а оно изнутри разъедает и… я срываюсь. А потом они кричат «будь собой», а я уже не знаю, где настоящее, не знаю, кто я. Я… — он вдыхает судорожно, прижимая руку к губам. — Я запутался в нём. — шепчет почти неслышно, удивлённо, словно сам себе первый раз признался в этом. Бросает быстрый взгляд в её сторону. В чужих глазах слишком много понимания, так не может быть, так не бывает, это враньё, она уйдёт, она будет давить на слабые места, она… — Забудь. — бормочет изменившимся ровным голосом, как мантру. — Забудь, ты не должна это слышать, это тебя не касается, я не хочу тебя грузить, ты ничего не сделаешь, не морочь себе голову. — Спасибо тебе. — она осторожно заглядывает в отчаянно-зелёные глаза. — У тебя уже бред с температурой, раз ты так. — отрезает он. — Нет, правда. Спасибо, что… доверяешь?.. что рассказал это, — добавляет быстрее, чем он успевает возразить. — Для меня очень важно. — Почему?.. — срывается с губ против воли, искажая лицо гримасой боли. Так не бывает, так не бывает, так не бывает, все преследуют какую-то корыстную цель, никто не будет с тобой просто так. — Я не знаю, — она пожимает плечами и улыбается печально-светло. — Просто… так получается. Что ты дорог мне. Я… я очень переживала, когда ты стал… ну… закрываться в себе, я думала, что делаю что-то не так, а ты… Вот занавес опускается, и ты снова где-то не здесь, и не следа того… Я знаю, что там тоже не ты, но раньше было не так… А сейчас, когда я… Сейчас я… вижу, правда. Я плакала весь спектакль, — усмехается грустно. — Не потому, что мне жаль твоего героя, а потому что больно тебе. Потому что ты душу выворачиваешь наизнанку, открываешься, а тебя предают каждый раз, тридцать в месяц, и это… — она мотает головой, не в силах продолжить — боль комом в горле. Хватает его за руку, заставив вздрогнуть, цепляется обеими ладонями. До боли бережно ведёт кончиками пальцев вокруг сбитых костяшек, чуть заметно качает головой, хмуря брови. — Мне так страшно, Саш… Страшно, что тебя это сломает… — шепчет одними губами. «Мне тоже страшно» «Я не понимаю, что со мной происходит» «Я всё чаще не узнаю себя» «Я словно смотрю со стороны на то, как разрушается мой мир, и ничего не могу с этим сделать» «Мне кажется, я не выдержу ещё полгода» — Всё будет нормально, — он неловко приобнимает её, улыбается вымученно, но как-то более свободно. — И вообще… приехали уже пять минут как… — убирает руку, напоследок хлопнув по плечу. — Беги домой греться. В голосе сквозит какая-то запрятанная-задавленная забота, от которой хочется разрыдаться ему в плечо. Она с трудом заставляет себя оторвать взгляд. — Спасибо, что подвёз, — говорит рассеянно, пытаясь на ощупь отстегнуть ремень безопасности. — Не за что, — уголком губ дёргает, пытаясь улыбнуться. — Пока? — и рукой машет. — Даш? — порывается вдруг за секунду до того, как она закрывает дверь, уже попрощавшись. — А?.. — она оглядывается растерянно. — Спасибо тебе. — говорит искренне. Улыбнуться получается чуть лучше. Отводит взгляд. — Всё, беги, и так замёрзла. — сам тянет ручку на себя. Он стоит в её дворе ещё несколько минут. Смотрит, как она входит в подъезд, как спустя пару минут в окнах зажигается свет. Бьёт кулаком по рулю. А назавтра он с трудом сдерживает слёзы, пару раз чуть не забыв слова — снова лениво кровоточат потревоженные раны. Назавтра он еле добирается до гримёрки, пару раз толкнув кого-то локтем. Назавтра он пулей вылетает из театра, испугав, кажется, всех коллег и охранника, только бы поскорее сбежать от своей боли, от удушья, от самого себя. А потом его вдруг обнимают откуда-то сзади, прижимают сильно-сильно, и он узнаёт эти руки, облегчённый шёпот «успела», и впервые не хочется слушать паникующую часть мозга, кричащую об опасности и близости, о том, что его обезоруживают, о том, что он ничего не сможет сделать, если… Он обнимает её в ответ, утыкаясь в мягкие волосы. И становится как-то легче дышать. Становится легче.