Надлом

— Понимаешь, у нас в семье было не принято делиться переживаниями. Отец — военный, а мама… Мне кажется, если бы я в окно вышел, она бы тоже сделала вид, что всё в порядке. Поэтому мне… сложно говорить вслух о своих… чувствах. Разбить руки куда безболезненнее… — он и сам уже не помнит, как вышел на эту тему с обсуждения нового проекта, только вот сидеть напротив неё, сжимая чашку почти нетронутого чая, и рассказывать всё, что держал в себе не один год, вдруг оказывается как-то безумно правильно. Искать поддержки в светлых глазах, когда не хватает слов выразить раздирающую бурю, и видеть в них понимание — то, что он отчаялся найти в этом оглохшем мире. Он замолкает, чуть заметно поднимая к потолку взгляд покрасневших глаз. Ему никогда не помогало пресловутое «выговоришься — и станет легче», но сейчас сердце почему-то больше не отдаётся болью при каждом ударе, а невидимые цепи, опутавшие грудную клетку, будто осыпаются ржавой трухой, давая возможность вдохнуть хоть немного воздуха. И почему-то так спокойно, как никогда не было в этой квартире, где стены давят постоянным одиночеством и хранят память о бессмысленных попытках пробить его (напополам с кривыми шрамами). Она бережно касается его ладони, проводит по костяшкам подушечками пальцев. — Саш, я… никогда не встречала таких людей, как ты, — она мягко улыбается, пряча грусть в морщинке на лбу. — И я уверена, что ты обязательно останешься один. Он непонимающе вскидывает голову. Искренняя улыбка на её лице ничуть не меняется, только пальцы немного сильнее обхватывают запястье. — Неужели ты правда думаешь, что найдётся хоть один человек, готовый провести жизнь рядом с таким чудовищем? — вторая рука очерчивает скулы, ложится на впалую щёку. — Вспомни, — она резким движением дёргает рукав, открывая страшный синяк вокруг царапины с капельками запёкшейся крови. — Ты думаешь, это можно простить? Думаешь, все твои припадки будут сходить тебе с рук, потому что боже, как же ты страдаешь? Поверь мне, никто не станет это терпеть. Ты монстр, Сашк, — разве такого можно любить? *** Больно. Сегодня, кажется, дневной спектакль. Надо встать. Холодно. Похоже на озноб. Господи, опять ехать утром и возвращаться за полночь без сил и голоса, когда же это кончится? Никогда, надо просто встать и пойти сварить кофе. Ту растворимую бурду быстрого приготовления, которая громко называется «кофе». Сделать приятно и без того нездорово колотящемуся где-то в горле сердцу. Да соберись ты, блин, ты не имеешь права на слабость. Не здесь и не сейчас так уж точно, всё по тексту. Экран телефона перед глазами расплывается так, будто он не сделал коррекцию год назад. Он с трудом разглядывает время, отчаянно жмурясь и пытаясь унять пляшущие цветные круги. Десять минут до будильника — небывалый успех. Из высветившегося сообщения Кирилла он выхватывает «взял тебе больничный на завтра» перед тем, как мир начинает уплывать окончательно, вынуждая его выронить мобильник из ослабевших пальцев. Он изнемождённо откидывается обратно, морщась от новой вспышки головной боли. С больничным Кирилл явно что-то напутал. Нужно встать, позвонить ему и ехать в театр. Нужно… *** Даже на экзамене на права он так плавно не входил в поворот, как сейчас, когда она задремала на переднем сидении, неудобно прислонившись к стеклу. Она чуть хмурится, бормочет что-то неслышно, дышит неровно сквозь чуть приоткрытые губы. Он паркуется во дворе, глушит машину и невольно замирает, засмотревшись. Она сейчас такая… настоящая, что ли, и впервые бросается в глаза усталость, тенью залёгшая под ресницами. А ведь никогда и слова не скажет о том, что ей тяжело. Как знакомо, только она почему-то находит силы слушать истерики психа. А он безуспешно пытается склеить рассыпающийся стеклянным крошевом самоконтроль, впечатать в лицо ненавистную маску «у меня всё хорошо, это пустое, просто мясо». Он до боли закусывает губу, удерживаясь от удара по рулю — замечательная привычка, Казьмин, главное, безопасная. Как она может после всего этого доверять ему? Как может спокойно спать, чуть отвернувшись, открыв уязвимую шею? Вообще находиться рядом? Она ведь должна его бояться. И ненавидеть. Лучше просто ненавидеть, это не так больно. — Даш?.. — его рука замирает в паре сантиметров от её лица. Он не имеет права после всего, что сделал. Горло передавливает болью, голос срывается на хрип. — Мы приехали. Даш? Она сонно моргает, ловит его взгляд. Улыбается. Она, чёрт возьми, улыбается. Глядя на него. — Прости. Я плохо спала сегодня. — она жмурится, разминая затёкшие плечи. Отстёгивает ремень. Открывает дверь. — Переживала за тебя. — раздаётся ему в спину. Хочется взвыть. Так не бывает. *** Он неслушающимися пальцами хватается за ручку, тяжело опираясь на приятно прохладную железную дверь подъезда. Прикрывает глаза, но мир продолжает дикую пляску даже в темноте. Воспалённое сознание почему-то лихорадочно прокручивает сцены из спектакля. Вот он хватает её за плечи, впиваясь до синяков, трясёт, кричит, не узнавая своего голоса. Замахивается. Отточенно, выученно, двести раз так делал, причём даже буквально, но все равно чувствует чужую дрожь. Все равно глаза застилает пелена. Он жмурится. И вдруг видит её. Отчаянно-небесная боль вперемешку с застывшими слезами. Тонкие пересохшие губы, искажённые страхом. Кажется, что кость под его пальцами с хрустом ломается, рука выгибается под неестественным углом. В ушах звенит жуткий хриплый крик. Сил хватает только на то, чтобы несильно стукнуться лбом о железо, но голову все равно простреливает болью. Лестница до лифта кажется изощрённой пыткой. *** — Ну… добро пожаловать, что ли, — он поворачивает ключ на четыре оборота, открывает дверь, немного неловко отстраняется, пропуская её вперёд. Она с интересом озирается вокруг, и глаза светятся как-то слишком восторженно и трепетно. Ему и самому непривычно, будто в душу пускает, а не в обычную квартиру, ещё и не обжитую толком. Где сам каждую полку вешал и каждую тумбочку по инструкции собирал. Где стены помнят слишком много. — Здесь очень уютно, — тянет она, улыбаясь чему-то. Прикрывает глаза, будто наслаждаясь неуловимой атмосферой его дома. — Так оставайся. — срывается хриплым шёпотом раньше, чем он успевает прикусить губу. Он ловит её удивлённый взгляд. — В смысле… уже поздно, куда ты поедешь по темноте, я могу постелить тебе в гостиной, — сбивчиво бормочет он, ероша волосы. — А завтра… — Саш, — она осторожно берёт его за руку, неосознанно ведёт подушечкой пальца по ладони. — С радостью. *** Он сползает на пол, бессмысленно царапая ногтями стену. Сжимает коленями виски, жмурится, впиваясь пальцами в плечи. Паника захлёстывает сознание. Голову сдавливает железный обруч невыносимой боли. Он кричит, но из пережатых связок вырываются лишь хрипы напополам с дерущим горло кашлем. Воздуха не хватает. Кажется, его выкачали весь до последнего атома. Кажется, этот вдох — последний. Страшно. Сердце заходится пулеметной очередью, бешено колотится в рёбра, пытаясь пробить грудную клетку, вырваться на свободу. Люди. Сотни людей, окруживших его, не дающих сделать шаг. Вспышки камер, микрофоны, афиши, программки, протянутые маркеры. Крики, смех, вопросы, просьбы, чужие руки, тянущиеся к его горлу, стремящиеся разорвать на части. «Это уже что-то от Христа, а ведь играл всего пару раз» Он до боли давит на веки. Прижимает руки ко рту, пытаясь глубоко вдохнуть, медленно считает до четырёх, беззвучно шевеля губами. Среди меркнущих фигур он резко видит её. Голоса врываются с новой силой, пробивая хрупкий барьер контроля. Он вцепляется сведёнными судорогой пальцами в волосы, не чувствуя боли. Кто-то толкает его, не заметив, он падает, неестественно выворачивая руку. «Ты проиграл!» «Ничтожество!» «Посредственность!» «Слабак!» «Чудовище!» «Не нужен!» «Разочарование!» Мама, которая никогда и не хотела иметь сына. Отец, считающий его избалованным ребёнком, не принимающий его выбора. Сестра, для которой он был пустым местом. Занудой, которого ставили в пример. Саня, которой он сломал жизнь своим характером. И которая предала его, разрушив веру в любовь до гроба. Да хоть в какую-то любовь. Ярик, которому было удобно обретать популярность за счёт него. Куда более талантливый. Кирилл. Лена. Настя. Даша. Даша. Даша. «Никто!» — наперебой кричат родные голоса. Его снова толкают, он мечется из стороны в сторону. Пытается встать, но руки подгибаются, его отбрасывают, ещё, ещё. Он видит знакомые лица, тянется к ним, зовёт, не слыша собственного голоса. Они больше не оборачиваются, проходят мимо, втаптывая его в асфальт, сравнивая с землёй. Кто-то разбивает ему челюсть. Он чувствует тошнотворный вкус крови во рту. Никто этого не замечает. Этого не было. «Тебя не существует» звучит её голосом изнутри сознания. Пустота. *** Они лежат в мягкой траве, и солнце приятно греет, заставляя закрыть глаза. Она заливисто смеётся, и за этот смех он готов отдать всё. *** Он стоит в тёмном пустом парке. Сквозь острые голые ветви уродливо торчат клочья серого неба. Кофта промокает под мелким дождём. «Простудишься,» — ласково шепчет она. Рядом никого нет. *** — Саша! — в её голосе звенит беспокойство. Он вырывает из вязкого болота кошмаров и воспоминаний. — Даш? — он с трудом открывает глаза. Силуэт колеблется и плывёт. Как ему хочется рассмотреть каждую черту лица, запомнить, коснуться! — Как ты?.. Ты же должна быть на гастролях… — Я приехала, как только смогла, — она склоняется над ним. — Чтобы попрощаться. Я, знаешь ли, даже рада, что всё так заканчивается. Ты больше никому не причинишь боли. Голос теряется в нарастающем шуме. Он открывает глаза. Никого. *** — Саша! — в её голосе звенит беспокойство. Она вбегает в комнату, замирает у кровати, тяжело дышит. — Даш? — Силуэт колеблется и плывёт. Он силится запомнить каждый растрёпанный локон. — Как ты?.. Ты же должна быть на гастролях… — Я приехала, как только смогла, — она склоняется над ним. — Я так скучала! Она улыбается. Глаза закатываются, видно только белки. Она резко падает на пол. У виска собирается лужица крови, она окрашивает светлые волосы. Её начинает мелко трясти. Выгибает судорогой. — Ты убил меня! Она не дышит. «Боже, какой бред» *** Он слышит острожные шаги. — Саша! — в её голосе звенит беспокойство. — Даш? — Силуэт колеблется и плывёт. Он слышит себя словно со стороны. — Как ты?.. Ты же должна быть на гастролях… — Я приехала, как только смогла, — она склоняется над ним. — Как только узнала, что ты болеешь. Кирилл написал. Господи, Саш, я так переживала! Она осторожно обнимает его. Он неверяще, с какой-то шальной надеждой утыкается ей в шею, вдыхая родной запах. Волосы щекочут лицо. — Я тебя… Между лопаток входит нож. *** Лоб приятно холодит что-то мокрое. На этом ощущении удаётся сконцентрироваться. Это помогает унять хаос в голове. Всё равно больно. Горло будто стягивает удавка. «Ты всё знал!» Вдох. Глаза жжёт до слёз. Яркие режущие пятна медленно оформляются во что-то, больше похожее на действительность. Если воспалённому разуму вообще можно верить. Не то что он был бы против очнуться в психбольнице. Ему там самое место. Быть привязанным к койке в полной изоляции от людей. Она сидит у изголовья кровати. Смотрит невидящим взглядом. Под глазами залегли тени. — Уходи. — шёпот тонет в приступе кашля. Она вздрагивает. В глазах плещется слишком много тревоги. — Саш, ты слышишь меня?.. — осторожно спрашивает она. — Уходи. — повторяет он. Прикрывает глаза, отворачиваясь. Смотреть на неё нет сил. — Что?.. Почему?.. Саш, я… из аэропорта сразу поехала сюда. Кирилл написал, что тебе… — Уйди. Пожалуйста. — в его голосе не звучит ничего, кроме бесконечной усталости. — Ты пришла сказать мне, что я монстр. Что я принёс тебе только боль. Что ты боишься меня. А потом ты уйдёшь. И я снова останусь один. Ну, технически я и сейчас один, но… Какая разница. Так всегда бывает. Поэтому можешь уходить сразу. Я уже все сказал за тебя. Видишь, отлично справляюсь. — Саша… — она смотрит на него с жалостью, от которой становится тошно. Потому что это не может быть состраданием. — Даш, пожалуйста. Я не хочу тебя видеть. Слишком больно понимать, что тебя нет. — произносит он так же ровно. Только последние слова звучат слишком отчаянно. — Господи, Саша… — она садится на край кровати. Осторожно зарывается пальцами в спутавшиеся влажные волосы. Касается губами виска. Мокрые ресницы щекочут кожу. — Как же ты довёл себя до такого… Он кусает ладонь. Её не может здесь быть, даже не смей надеяться. Она в Новосибирске, она вернётся только завтра вечером, это не может быть она. Почему так реально? — Саш, Сашенька, послушай, пожалуйста… — бормочет она, беспорядочно гладя его руки, лицо, плечи, волосы. — Это я, правда, и я бы никогда такого не сказала, потому что я так не думаю, слышишь? Ты… ты мне очень дорог, важен, ты… Мне Кирилл написал, что тебе плохо, а у него двойники сегодня и завтра, поэтому он отправил тебя на такси, я взяла билет сразу же, мы выступили ещё днём. А там у тебя не заперто было, и в прихожей всё разбросано, как будто… Я… я так испугалась за тебя, Сашк… я… — Правда ты?.. не бред?.. — он слабо сжимает её руку. Она кивает, глотая слёзы. Он привстает, борясь с головокружением. Обнимает её, слепо глядя в стену. — Прости… — Саш, ложись, тебе нужно выпить жаропонижающее, я сейчас принесу… — она мягко давит на плечи. — Прости меня. Я… это как защитная реакция, понимаешь?.. Все чувства отключаются, остаётся холодный разум, который диктует, как ударить побольнее, а внутри ничего, жуткая пустота, и я… так себя ненавижу… прости… В её руках он плачет впервые за несколько месяцев не совместимого с жизнью графика, методично выкачивающего силы.