Музыканты живы всегда

— Черт, снова сыграл ля бемоль! — очень импульсивно крикнул парень, держа в руках старенькую скрипку, слегка расстроенную, но кого это волнует. — Когда же я осилю этого блядского Шопена, сука! Он уже третий час бьётся над очередным произведением, а ему, кстати, на работу в ночную, и если он не начнёт собираться, то точно опоздает. —Ладно, пробую ещё один раз, если не получится, пошло оно всё, — не пугайтесь, он часто говорит сам с собой. Это такое лекарство от одиночества, вот так поговоришь с воздухом и уже полегче, кажется что кто-то есть рядом. Главное, чтобы этот «кто-то» не ответил в одну из ночей, ха-ха. Комната наполняется музыкой. Сначала не очень уверенно, но постепенно набирает обороты. Всё идёт отлично, ии… Опять не та нота. Юноша распсиховался, в порыве чуть не кинул скрипку на пол, но вовремя одумался и аккуратно положил её на кровать, все-таки больших денег стоит, хоть и б/ушная. Нет-нет, не подумайте, что он какой-то неумеха, играть на скрипке, к тому же самоучке, дело сложное и, зачастую, нервозатратное. — Всё, всё, я понял. На сегодня больше никакой скрипки. Отдохни пока, полежи в своём футляре, но помни, что я ещё вернусь. Обязательно. Итак, до выхода 20 минут, в общем (и целом) не критично. Но надо успеть вымыть голову, одеться поприличнее и, было бы неплохо, взять что-то с собой на перекус. Что ж, погнали. На голову ушло около 5 минут, Антон любил опаздывать, так что такие дела уже умел делать в рекордные сроки, хоть на олимпиаду посылай. Подбегает к шкафу: хмм, что же выбрать: чёрное худи или чёрное худи, а точно, ещё же можно примерить чёрное худи, как же он сразу не догадался. Какие-то поношенные джинсы были натянуты на худощавое тело, сверху (барабанная дробь) — чёрное худи и носки, между прочим, с утками, здорово разбавили это траурное одеяние. Так, а браслеты, тут уже куда сложнее — ассортимент больше. С горем пополам выбрав очередные побрякушки, время отправляться на кухню. Ан нет — время поджимает, придётся обойтись без обеда. Опять. Ну ладно, что, в первый раз что-ли, теперь хватаем сумку и бежим на остановку. Автобус, словно специально, плетется, как черепаха, но вроде с временем пока все в пределах нормы. — Молодой человек, выходите? — вырвал Шаста из мыслей некий мужчина. — А? Что? Да-да, выхожу. Автобус плавно и все также медленно подъезжает к остановке, двери открываются и Шаст, как обычно забыв завязать шнурки, и, как следствие, споткнувшись, не выходит, а буквально вываливается из транспорта. Тупая боль раздаётся по всему телу, он так и продолжает лежать. Подняться то он может, но так лень, тут так хорошо лежится. Юношу даже посещают мысли остаться так и лежать, прямо здесь, на остановке, найти себе классную картонную коробку и жить припеваючи. И тут кто-то нависает над ним, перегораживая солнце, Антон мычит: он же тут так классно загорал, почти курорт. — Юноша, что же вы так не аккуратно, —протянул тот же мужчина и одним резким движением поставил Шаста наноги. — Всё в норме? — Да, спасибо вам. До свидания, — уже почти крикнул парень резко убегая в сторону какого-то клуба. А мужчина, слегка обескураженный, смотрел ему вслед. Антон работал барменом в таком не очень популярном ночном клубе. Работа не самая приятная, но есть же на что-то надо, так что выбора особо нет. Он забегает в заведение, здоровается с охранниками и бежит к своей стойке. Быстро переодеваться и полностью отдаётся не очень любимой работе.

***

Вернувшись утром он сразу заваливается (именно заваливается, так как просто «лёг» тут не подходит) спать. Проснувшись через несколько часов он отправляется на кухню. Там найдя какие-то остатки вчерашнего обеда, он приступает к завтраку. Ну да, завтраки у Антона в 2 часа дня, и что вы ему сделаете? Но с едой, приходит осознание, что сегодня за день. Он так и остаётся сидеть с вилкой, которой совсем немного осталось до рта.

Точно… Как я мог забыть

Парень оставляет, все что не доел и резко начинает собираться, вызывает такси и очень быстро вылетает из дома. — Привет, мам, — только и может произнести парень. Находиться здесь — настоящая пытка, но и не прийти он тоже не мог. — Я скучал, — он говорит это и кладёт цветы. Две штуки. Мамы нет уже 3 года, а боль не уходит. Все также больно, как и тогда. Юноша присел на шаткую лавочку возле. Наконец-то можно не строить из себя сильного и непробиваемого. Он плачет, нет, даже не так — рыдает, иначе не назовёшь. Почему-то в голову приходят строчки детской песенки:

Мама, будь всегда со мною рядом,

Мама, ведь мне большего не надо

И вправду, большего не надо. Он бы сейчас всё отдал, только бы мог ей спеть эту песню. Снова, как в садике на утреннике. Только петь больше некому. На кладбище он пробыл до самого позднего вечера: рассказывал, что у него нового, плакал, вспоминал какие-то моменты вместе, снова плакал.