Музыканты живы всегда

Новый день. Новый я. Новая жизнь.

Классный слоган, не так ли? Вот так Шаст и начинает каждый свой день. Звучит отстойно, но хоть как-то спасает от однообразности и бренности бытия. Каждый его день, как день сурка, изо дня в день: одна и та же работа, одна и та же квартирка, одна и та же скрипка. И каждый день Тоша все такой же одинокий. Но ничего, у него есть успокоение для душеньки своей грешной — музыка. Как-то он задумался, за что же он так любит ноты. Занятие это очень сложное, муторное, да и по большей части — бесполезное, а ему все равно нравится, вот как так? Вариантов была масса: и то ,что это высокое искусство, а у него тонкая душевная организация, и что музыку он вообще не любит, а это всё навязали родители, и что, возможно, так решила судьба и в один прекрасный день он спасёт всю Землю и все человечество от гибели, благодаря скрипке. Так к ответу он и не пришёл — сложно это всё. Ну и фиг с ним, пускай лежит где-то в коробочке, на полках его сознания, между текстами заедающих песен и таблицей неправильных глаголов. Раз играется и раз нравится, то надо и дальше этим заниматься, бессмысленно, без высокой цели — для себя. — Итак, дорогая, я же обещал вернуться и вот он я. Давай-давай, самое время, — он открывал футляр и ставил ноты, опирая их на стопку книг, а что? Не хватало ещё деньги тратить на такую бесполезную вещь, как пьюпитр. Парень опустил инструмент на плечо, положил ухо сверху, занёс смычок над струнами и начал упражняться. Все делал верно, по технологии, которой обучили ещё когда-то давно в муз.школе: сначала пара упражнений, потом от лёгкого к сложному вспоминаем композиции. Как только он закончил с первым простеньким упражнением и хотел переходить ко второму, за стенкой раздалось оглушительное фортепиано. Оно играло так громко, что, казалось, молоточки внутри него бьют не по струнам, а прямо по коре головного мозга, разбивая её нахрен. —Да сколько можно? Он что, издевается? Каждый раз, как только сяду заниматься, ему обязательно приспичит проверить мои нервы, — конечно все ясно: дом старый, стены тонкие, но это же издевательство. С этим уж очень музыкальным соседом, он никогда не виделся, но слышился — регулярно. Этот ублюдок начинал играть, нет, стучать по фортепиано каждый раз, как только слышал скрипку за стеной. И эти битвы маэстро были поожесточеннее любой другой войны, которую видел свет. Они каждый раз не играли, а старались переиграть друг друга: каждый старался играть громче оппонента и продолжалось это всё пока кто-нибудь из соседей не начнёт "подыгрывать" по батарее. Шасту удавалось спокойно позаниматься только по понедельникам — видимо соседа не бывало дома. — Ладно, не я затеял этот бой, но не мне в нем уступать. Хочешь войну? Ты её получишь, — процедил юноша сквозь зубы и начал с какой-то неимоверной жестокостью и, соответственно, громкостью "играть". В один момент стало страшно за инструмент, казалось, что этот "музы́ка" скоро её распилит. За стенкой не унимались и играли громче, и громче. — Настойчивый, падла, ну ничего, как тебе вот это? Антон схватил половник и стал стучать им по батареям, но он же парень музыкальный, так что точно попадал в ритм клавишного. И тут ему кто-то ответил: невпопад, из-за такта, но ответил. — Ну хорошо-хорошо, на сегодня хватит музицировать. Я проиграл сражение, но не войну.

***

Парень возвращался с работы под утро, и его внимание привлёк заполненный почтовый ящик. Ого, давненько мне никто не писал Хоть юноша и любил общаться вслух, на улице он так поступать не решался, мало ли что подумают, ещё санитаров вызовут. Он подошёл к ящику и, о Боже, что же это, неужели... платёжки? Так у него же всё оплачено на год вперёд. Что? В смысле долг? Этого просто не может быть, он точно помнит как всё оплачивал с отпускных, все отдал, лишь бы потом не видеть этих уродливых коммуналок. Как оказалось, стоимость воды и газа подняли, что поделаешь — кризис в стране, и теперь в кошельке парня. Лишних денег, да и просто денег, нет. Осталось чисто на еду, а до зарплаты ещё жить и жить. Вот она взрослая жизнь во всей её красе. А сам же как-то хотел жить отдельно и вот те на, какие-то платёжки. Хотя жить самостоятельно он не очень то и хотел — жизнь заставила. Когда умерла мама, а тётя отказалась его, не то что принять — видеть, вариантов кроме взрослой жизни не осталось. Родственников больше нет, положиться не на кого, вот теперь сам как-то выкручивайся. Хорошо, что хоть квартира в наследство осталась. Весь в своих мыслях и подсчётах: сколько человек может жить на одном хлебе, без света, воды и электроэнергии — он подходит к лестнице.

Хм, а если в день съедать не три куска хлеба, а два, то это на целых пять дней больше хватит.

И тут, по своему обыкновению — с незавязанными шнурками, он летит кубарем вниз, но его резко хватает грубая мужская рука: — Вы не ушиблись? — участливо интересуется мужчина, — О, это снова Вы? Может Вам подарить обувь на застежке? Или липучке? Шнурки явно не Ваше, — он мило улыбается и помогает Антону встать. — Очень мило с Вашей стороны, буду ждать подарок под дверью, — он язвительно улыбнулся и направился к лифту, даже не поблагодарив. Через мгновение он уже в квартире, стягивает пальто и закидывает шарф на верхнюю полку.

А он очень даже ничего, симпатичный. Язвительный конечно, но симпатичный.

Тут его взгляд падает на оставленную на кровате скрипку и пазл в голове складывается.