Двое (Четверо)

— М-мы… м… мы никуда не исчезали, — едва всхлипывает Серёжа, тут же оборачиваясь куда-то через плечо, но, естественно, никого там не находя и поворачиваясь обратно к Олегу. Он зажимает руками рот, давя рыдания, и замолкает. В отличие от вчера, Серёжа боится даже взгляд поднять, сжимается весь и трясётся. И очень хочется его поторопить, потому что останавливаться на таком моменте — просто кощунство. Опять это «мы», вынуждающее тянуться рукой к пистолету, снова чёртовы резкие перемены — какое-то очередное чёртово испытание. Но Олег обещал выслушать. Дать один, последний, шанс. — Личности Сергея Разумовского. Мы… нас было трое и оста… осталось. Трое. Мы, — я и Птица, — мы слышали, как Серёжа обещал, что нас б-больше нет. — Разумовский снова всхлипывает, когда Олег отшатывается, хватаясь-таки за пистолет за поясом. — Прости, Олег, пожалуйста, д-дослушай! — выпаливает Серёжа. Он неровно вздыхает, стирает слёзы со щёк и глаз, убирает упавшую на лицо тусклую прядь. — Нас б-было трое и раньше, ты точно заметил, ты знал, мы знаем, я знаю, ты… Серёжа останавливается на полуслове, замирает на секунду, нервно прикусывая губу, и делает два всё ещё прерывистых, но теперь глубоких вдоха, и немного успокаивается. — Мы заметили, что, может, интуитивно, ты различаешь наше поведение. Т-ты поругался с Серёжей и в… в… в Венеции был с ним строг. А со мной и П-Птицей не был. Мы думали, ты всё-таки понял, что нас трое. — Серёжа говорит тихо, даже, скорее, едва различимо бормочет, и слушать это трудно. Но Олег не может не вслушиваться, он ловит каждое слово. — Сколько себя помним, нас было три. Серёжа, Птица и я. Но потом тот поехавший врач в тюрьме, он… из-за него Серёжа с нами поссорился, и потом ещё бог-ворон… — у Серёжи снова задрожали губы. — он… он подавил Птицу. И п-притворялся им… как раз в… в Венеции. Мы никогда не хотели столько крови, — на этом моменте серёжин голос окончательно скатывается в шёпот и смолкает. Олег молчит. Что ему сказать? Звучит слишком невероятно. И одновременно — слишком правдоподобно. Он точно вспоминает, как Серёжа три секунды в школе испуганно смотрел на отобравшую тетрадь с рисунками училку, а потом расплылся в такой гадской ухмылке, что оставалось только диву даваться: как так можно переключиться? А вот как… И ещё, если подумать, много таких воспоминаний, когда Серёжа разгонялся в абсолютно противоположные реакции за пару секунд. Есть ли смысл пытаться сейчас разделить воспоминания и угадывать, какая из трёх личностей в какой момент присутствовала? Точно нет. — Зачем ты мне сейчас об этом рассказываешь? — всё-таки спрашивает Олег, точно находя глазами точки, по которым будет бить в случае чего (он прекрасно знает, что наставить на Серёжу пистолет у него не получится). Успевший погрузиться в свои мысли Серёжа вздрагивает, поднимает на секунду затравленный взгляд и поджимает губы. — Мы… хотели бы поговорить с Серёжей. Разобраться и… решить конфликт. — выдавливает Серёжа. — Ничего опасного! Мы… правда просто поговорим. Просто чтобы… ты не вмешивался. Не м-мешал. Если конфронтация продолжится, станет только хуже. Меньше нас не станет, а когда все в ссоре… я думаю, ты понимаешь. Серёжа некоторое время ещё молчит; губы у него всё ещё подрагивают, и во время объяснений он в очередной раз разодрал кожу на пальцах, нервничая. Олег тоже молчит, пытаясь уложить в голове сказанное и не наделать глупостей. — Я знаю, что очень плохо объясняю, просто… просто Серёжа настроен против нас, он не стал бы объяснять, а Птица… ты не стал бы его слушать, — оправдывается Серёжа. Олег с этим в принципе согласен. Птицу он бы просто закрыл, ушёл и… и потом бы уже думал, возможно, предварительно залив в себя литр крепкого алкоголя. А это дрожащее существо с мокрыми глазами… слишком похоже на Серёжу в моменты слабости (или тогда это и был «этот»?). Слишком тёплые воспоминания… — Если ты не Птица и не Серёжа, то кто? — Тряпка, — пожимает он плечами.