Может ли Господь быть там, где не осталось ничего человеческого?

Конечно, он должен был догадаться, должен был предвидеть это. Старая Бриджет предупреждала: эконы из клуба «Аскалон» никогда не оставят их в покое. Слишком ненавистна лорду Бристольскому сама мысль о мирном существовании колонии скалей где-то в лондонских катакомбах. Не то, чтобы Шон не внял её предупреждениям. Возможно, он полагал, что, как и ему сейчас, вест-эндским аристократам попросту не до того. Эпидемия только-только пошла на спад, обезумевший было город начинает приходить в себя, и все силы необходимо бросить на скорейшее возвращение к нормальной мирной жизни. Так думает Шон Хэмптон. Думал — ровно до тех пор, пока на выходе из доков его не встретил кулак вулкода. Боль обжигает внутренности, словно кипятком, он едва не глохнет от хруста собственных рёбер, переломанных одним этим ударом. Скаль отлетает на несколько шагов и мешком падает на мокрую мостовую. — Надо же, как всё просто, — весёлый молодой голос заставляет его слегка прийти в себя и открыть глаза. Рядом с вулкодом — он никогда не видел этих существ, но сомневаться не приходилось, очень уж похож был великан на описания покойного Фергала Банши — стоят двое эконов. Они рассматривают его с тем же презрением, которое Печальный Святой привык читать в глазах банкиров и аристократов. — Ты уверен, что это скаль? — второй экон подходит поближе и пинает Шона ногой. — Смотри, у него даже крест есть. Шон пытается отползти, прекрасно понимая, что шансов сбежать у него немного. Он прикусывает язык, давя готовый уже сорваться с губ крик о помощи. Его вина, его неосторожность — нельзя, чтобы из-за его ошибки пострадал кто-то другой. Вулкод, заметив шевеление, хватает его за горло и вздёргивает вверх, с лёгкостью поднимая над землёй. Скаль инстинктивно вцепляется в огромную лапу, пытаясь разжать стальную хватку. Он не может дышать, не может сопротивляться, не может сделать ничего, чтобы спастись. Перед глазами плывут алые пятна. «Молю Тебя, Господи, пусть всё закончится быстро…» Шон не боится смерти — в конце концов, технически он и так уже давно был мертвецом. Но эти незваные гости могут причинить ему боль — много боли, океаны боли — чтобы добраться до его подопечных, чтобы разрушить всё, ради чего он жил. В груди будто плещется кипяток — не то от недостатка воздуха, не то от переломанной грудной клетки. За шумом крови в ушах он больше не может разобрать, о чём говорят эконы. Жизнь ускользает с каждым выдохом, с каждым ударом сердца. В угасающем сознании вспыхивают обрывки молитв вперемешку со всеми его незавершёнными делами и несказанными словами, лицами и именами тех, о ком он заботился. Новая порция боли исторгает из его груди хриплый, нечеловеческий вой: второй рукой вулкод вцепляется в его рёбра, сминая и разрывая лёгкие, подбираясь к сердцу. Шон захлёбывается хрипами и собственной кровью. Вдруг всё заканчивается. Очередной удар о землю… нет, на этот раз о холодную кирпичную стену Шон воспринимает как благословение. Он не сразу замечает появление нового действующего лица в этой ночной драме, не слишком, впрочем, примечательной для улиц Ист-Энда. Печальный Святой думал, что видел доктора Рида в гневе. Он понимает, что ошибался. Ярость экона обрушивается на его несостоявшихся убийц, сметает их, как шторм сметает рыбацкие лодки. Кровавая магия сокрушает массивное тело вулкода, и зверь ревёт, пока его разрывает изнутри. Шон потрясён жестокостью расправы, он хочет отвести взгляд, перестать смотреть — но какая-то его часть, грешная и дикая, замирает от восторга при виде этой смертоносной мощи. Воздух пропитывается запахом крови. Он не может уследить за стремительными движениями. Туманный воздух взрезают крики отчаяния и боли. Шон Хэмптон — Печальный Святой Ист-Энда в ужасе и молится о милосердной смерти. Шон Хэмптон — скаль ликует и приветствует своего кровавого повелителя. Всё заканчивается быстро, непоправимо быстро. Залитая красным брусчатка — почти чёрная в скудном свете фонарей. Доктор не пощадил никого из собратьев. Джонатан Рид возникает перед ним спустя несколько медлительных ударов сердца — такой же яростный, окровавленный и хищный. Печальный Святой пытается отползти, вжимается спиной в холодную стену — бежать, бежать от него, нет, обнять его ноги и молить о милости… Преклонив колено, доктор властно обхватывает пальцами его подбородок, вынуждая встретиться с ним взглядом. Алый, как много алого!.. Шон забывает о боли, забывает, как дышать — пойманный в ловушку гипнотических глаз. Доктор в ярости, доктор почти безумен. Сколь мало в нём сейчас от человека! Сколь мало человеческого в них обоих. Разум плывёт, мгновенно покоряется могучей воле. — Ты — мой. В низком рычании экона — угроза, обещание, власть, жажда. Святой помнит этот тон, чувствует липкие кольца ужаса, сдавившие сердце, и вместе с тем — наркотическую эйфорию, горько-сладкое удовольствие. Ответ будто замирает на кончике языка — впрочем, доктор Рид и не нуждается в его ответе. — Ты — мой, — повторяет Джонатан. — И никто не смеет к тебе прикасаться. Экон склоняется к нему — нарочито неторопливо, позволяя оцепеневшему скалю сполна ощутить отчаяние неизвестности. Его движения — движения опасного зверя, и Шон почти физически ощущает его неутолимый голод. «И когда пойду долиной смертной тени, не убоюсь я зла, потому что Ты со мной…» Шон против воли подаётся вперёд, ежесекундно готовый к новой — последней — порции боли. Он ждёт, бездыханный, покорный. Ждёт острых клыков, вонзающихся в шею, ждёт с обречённым спокойствием приговорённого к смерти и с безумным восторгом скаля, желающего услужить своему господину. Тьма, живущая внутри него, обволакивает сердце. Джонатан проводит языком по его окровавленным губам, приоткрытым в коротком вдохе.