Может ли Господь быть там, где не осталось ничего человеческого?

Шон просыпается в своей постели. Он не сразу может вспомнить случившееся накануне. Нападение. Боль. Гнев Джонатана Рида. Руки инстинктивно ощупывают горло. Кожа нетронута. Он раздет. В воздухе всё ещё витает слабый запах антисептического раствора. Доктор Рид… Шон в ужасе — или пытается убедить себя в этом. Он вспоминает Пемброук, прикосновения прохладных пальцев — знает ли Джонатан, какие у него красивые руки? — когда доктор осматривал ранения, оставленные Уильямом Бишопом. Какими бережными были его касания, как внимателен он был к своему первому после обретения новой природы пациенту. Так ли всё было сейчас? Он дрожит, думая о том, что доктор Рид осматривал его, слушал сердцебиение и дыхание, трогал его, где пожелает. Святой чувствует себя здоровым. Должно быть, доктор снова заставил его выпить своей крови. Впрочем, заставил ли? «Да, я твой, я жажду тебя, я служу тебе…» Шон не помнит, произнёс ли это вслух. Но он уверен: Джонатан Рид слышал его слова. Какой грех! Какой стыд… Святой падает на колени перед своим алтарём. «Пребудь со мною сегодня, Господи, направь меня на путь заповедей Твоих и удали от меня все искушения зла…» Лотти Пакстон прерывает его горькие мысли робким стуком в дверь. Единственная из смертных, посвящённая в его тайну, в миссию ночлежки. Да, Лотти знает, что Печальный Святой Ист-Энда — скаль. Знает и об истинной природе доктора Рида. Девушка рада видеть его живым и здоровым — насколько и первое, и второе соответствует его состоянию. — Я так испугалась, когда доктор Рид принёс вас вчера… — её голос непривычно тих и серьёзен. — На вас было столько крови! И доктор — я никогда не видела его таким. По правде говоря, я вздохнула с облегчением, когда он ушёл, уже под утро. Совсем как мертвец, и на лице, на руках — чёрные вены… Святой не хочет вдаваться в объяснения и отделывается от девушки парой общих фраз, обещая рассказать о случившемся потом — когда ему будет проще говорить об этом. Он пытается сосредоточиться на ежедневных делах — о, когда ты — владелец ночлежки в трущобах, их нельзя назвать рутиной. Свободных мест нет, как и всегда в холодное время года, когда самые горькие пьяницы боятся замёрзнуть под мостом. Можно было бы поставить ещё одну палатку, но как сохранить в ней тепло?.. В списке дел на сегодня — поговорить с мистером Фрезером, владельцем мясной лавки. На прошлой неделе, отдавая в ночлежку нераспроданные обрезки, он обмолвился, что был бы не прочь нанять помощника. И, кажется, Шон знает, кому бы замечательно подошло это место. Молодого Артура он нашёл на берегу Темзы. Обычная история. Шон не знает, почему тех, кто решил свести счёты с жизнью, всегда тянет к реке. Впрочем, Печальный Святой этому даже рад: ему так проще находить эти потерянные души. «Никто не хочет умирать, — думает Святой по пути в лавку мистера Фрезера. — Просто в какой-то момент им становится страшно жить». Так было и с Артуром. Изувеченный на войне — Господь Всемогущий, Шон видел скалей, выглядящих гораздо лучше — он вернулся домой. Родители умерли от испанки, друзья — кто погиб на фронте, кто исчез неизвестно куда. Ни денег, ни работы — с таким-то куском мяса вместо лица… Обычная история, — повторяет про себя мистер Хэмптон. Он вспоминает солдата из Пемброукского госпиталя. Он не помнит имени, помнит лишь сочувственный тон доктора Рида. Скольких таких ему пришлось на войне вернуть к жизни. Милосердно ли это? Даже Шон не знает ответа на этот вопрос. В одном он уверен: доктор честно исполнял свой долг. Но только ли чувство долга заставляло Джонатана из раза в раз вставать между ним, Шоном Хэмптоном, и неминуемой смертью? Скаль вспоминает сражение с Уильямом Бишопом. Юный экон больше защищался, не представляя ещё, на что способен. То, чему Шон стал свидетелем вчера… Эта мощь, эта ярость… Джонатан Рид превратился в идеального убийцу. И всё же он остался самим собой, доктором, готовым прийти на помощь. Мысли возвращаются к Джонатану снова и снова. Он думает о тонком древесном аромате одеколона, как чудесно этот запах сочетается с шерстяным пальто, чуть влажным от лондонского тумана. Он подсчитывает запасы — еды хватит ещё на неделю, благодарение Господу — в худшие дни эпидемии он не был уверен, что сможет накормить людей — и вспоминает глубокий, бархатный голос, которому хочется подчиниться без всякой магии. Доктор Рид… Всегда готовый выслушать, помочь, исцелить. Как часто он приходил в ночлежку, чтобы проведать её постояльцев? Как отчаянно колотилось сердце Святого при каждом его появлении, как трепетал он от страха и отчаянного, тёмного желания сдаться экону, быть порабощённым им, вновь испытать это сладкое падение в пропасть. Утром — солнце уже так высоко, но дел накопилось слишком много — Печальный Святой сжимается в комок под нищенским одеялом, пытаясь молитвами изгнать свои грешные мысли. Все органы его чувств тоскуют по Джонатану. «Чаю воскресение мёртвых и жизни будущего века…» Под сомкнутыми веками — вновь образ, которого он избегал всю ночь. Дыхание экона, мешающееся с его собственным, его лицо так близко. Незнакомое, неправильное, но такое божественно нежное ощущение его языка. Шон не помнит, что было дальше. Не помнит, подался ли он за этим сладостным прикосновением, сомкнулись ли их губы в голодном и кровавом поцелуе. Он точно знает, что позволил бы. Позволил бы Джонатану делать это с собой — Господь Всемогущий, он позволил бы ему всё, что тот пожелает. «И не введи нас во искушение, но избави нас от Лукавого…» Каково это — ощущать на себе его сильные руки, подчиняться приказам снова и снова, бесстыдно целовать изящные запястья? Пить его кровь, этот порочный пьянящий нектар, дарующий запредельное наслаждение. Святой словно в бреду мечется по кровати. Он, не познавший настоящей близости при жизни, не мечтавший ни о женских, ни о мужских ласках… Ему тесно в собственной коже, тело горит, охваченное желанием. Скаль всхлипывает в подушку, отчаявшись. Сжимает ладонь там, между ног, где пульсирует эта грешная мука. «Джонатан…» Что подумал бы доктор Рид, увидев его — такого? Простёртого для него, изнемогающего, умоляющего о прикосновении. Это больше похоже на агонию, чем на удовольствие. Он позволяет себе представить — эти длинные бледные пальцы, ласкающие его тело, хищный взгляд, проникающий в самую душу, нечеловеческое дыхание, касающееся кожи. Боль от клыков, сладость от прикосновений — Шон жаждет, жаждет всего, что Джонатан может сделать с ним. Вязкая жидкость толчками изливается в ладонь. Облегчение быстро перетекает в стыд, отвращение, вину. Обессиленный, он засыпает, пряча мокрое от слёз лицо в подушку. Джонатан приходит в ночлежку следующей ночью. Скаль чувствует его приближение, как накатывающий морской прибой. Он запирается в своей каморке, падает на колени, бессильно сжимая пальцы вокруг креста. Гостя встречает Лотти — Шон слышит их безукоризненно вежливый разговор. Лекарства для Жизель — как себя чувствует ваша сестрица — спасибо, уже намного лучше… Мисс Пакстон пытается отговорить Джонатана искать его, Шона, но экон непреклонен. Лёгкие шаги доктора воспалённому сознанию кажутся зловещими и громкими, словно набат, возвещающий о пожаре. — Мистер Хэмптон, мы должны поговорить… — Джонатан останавливается перед закрытой дверью. Сквозь тонкие доски Шон видит кровавый силуэт. Экон может ему Приказать — и каждый нерв его маленького тела напряжён, как струна, в ожидании Слова, которому он не в силах противостоять. Впрочем, в тоне доктора Рида — лишь раскаяние и тревога. — Шон, я должен извиниться. Позвольте мне… Прошу. Он такой тихий и обманчиво мягкий, этот голос. Так хочется поверить ему, забыть об этом пламени, что вспыхивает в груди от одних только воспоминаний. Забыть о хищнике под маской доброго друга, о могучем звере, избравшем его своей добычей. Глаза вновь наполняются слезами — Шон знает, что несправедлив. Джонатан — не злодей и не дьявол, он хороший человек, готовый исцелить, помочь, спасти — и самого Печального Святого, и всех его подопечных. Не так много в Лондоне найдётся людей, согласных тратить своё время и силы на его обездоленную паству. Доктор Рид не причинил никому вреда — по крайней мере, в доках. Шон знает это. — Я хочу убедиться, что вы в порядке, — Джонатан делает ещё одну попытку. — Прошу вас, ответьте мне. Хоть слово… Каждое мгновение этого несостоявшегося разговора причиняет Печальному Святому почти физическую боль. Мысленно он умоляет экона прекратить эту пытку — либо уйти, либо… — Прости меня, — едва слышно шепчет Джонатан. Прикасается раскрытой ладонью к двери, прощаясь. Каждое слово — как раскалённые угли. Шон проклинает себя за слабость, за неспособность ответить. Он давится рыданием, вслушиваясь в уходящие шаги. — Храни вас, Господь, Джонатан. Ему не нужно прощать доктора Рида, потому что он ни в чём его не винит. Печальный Святой не может простить самого себя. — Мистер Хэмптон, это, конечно, не моё дело, но на вашем месте я бы не стала портить отношения с одним из немногих наших друзей. Мисс Пакстон разливает горячую похлёбку по тарелкам. Шон понимает, что она давно хотела остаться с ним наедине, чтоб начать этот разговор. Он хочет ответить что-то резкое, чтобы раз и навсегда закрыть эту тему. В последний момент осекается: Лотти не заслужила подобного. Джонатан приходил ещё дважды. С каждым разом отчаяния в его голосе становилось всё больше, надежды — всё меньше. — Доктор Рид вылечил мою сестру, — загибает пальцы девушка, — избавил Тома от его вечного кашля, даже старушку Гиллингэмм исцелил от головной боли. Господь свидетель: здесь нет никого, кому бы он не помог! — Я знаю, Лотти, — Святой опускает голову, избегая её взгляда. — И здесь нет человека или скаля, для кого доктор сделал бы больше, чем для меня… Святой осеняет себя крестным знамением. А ещё Джонатан спас весь Лондон, остановил эпидемию. — Так почему бы вам просто не поговорить с ним? — мисс Пакстон отставляет половник в сторону и разводит руками. — Разве не для этого он приходит? Я говорю ему, что вы здоровы — каждый раз. Но это же доктор Рид, ему нужно убедиться во всём лично. Если бы всё было так просто! — Я… Я не могу, — тихо выдыхает Шон. Он не знает, как объяснить всю бурю чувств и эмоций, которую вызывает в нём доктор Рид. Впрочем, кажется, Лотти понимает его без слов. Девушка сочувственно вздыхает, глядя в его перекошенное отчаянием лицо. — Мистер Хэмптон, помните, к нам приходили двое солдат? Мистер Блайт и мистер Тэтчер… Помните, что вы сказали им? — Там, где есть любовь, есть Господь, — шепчет скаль. — Это — ваши слова. И это — истина. Лотти говорит с убеждением, достойным покойного отца Уитакера из Уайтчепела. Шон дрожащими пальцами перебирает бусины розария. Да, он так говорил… Он верит в это и сейчас. Но разве может быть любовью эта кровавая связь, эта мучительная страсть, выжигающая его изнутри, заставляющая бежать и прятаться, как раненого зверя? Может ли Господь быть там, где не осталось ничего человеческого? — Я молюсь за него каждую ночь, — будто в своё оправдание признаётся Святой. — Что ж, я тоже буду молиться. За вас обоих… Лотти берёт тарелки и выходит из ночлежки.