Может ли Господь быть там, где не осталось ничего человеческого?

Спустя сто три года, мировую войну, объединение Европы и две эпидемии Шон заходит в Научно-исследовательский институт гематологии имени Мэри Рид. С его одежды стекает вода — осенний Будапешт не слишком отличается от Лондона в том, что касается погоды. Сам институт, впрочем, совсем не похож на Пемброук, каким запомнил его скаль. Хром и стерильная белизна против грязных полутёмных коридоров, строгость и функциональность против разрушающейся роскоши старинного здания. — Здравствуй, Сэм, — Шон приветливо улыбается администратору. — Как поживают твои внуки? С виду и не скажешь, что этой серьёзной темнокожей женщине уже за шестьдесят. Вместе со многими сотрудниками пятнадцать лет назад она перебралась сюда, в Венгрию. Именно тогда доктор Рид решил, что конкуренция с фармацевтическими гигантами и ужесточение законов в Штатах мешают его работе. Покинуть Лондон им пришлось ещё в середине пятидесятых: скрывать то, что они оба не стареют, дольше не получилось. — Мистер Хэмптон! — Саманта Янг мгновенно теряет всю свою серьёзность, срывает маску и расплывается в улыбке. — Какое счастье, что вы, наконец, вернулись! Святой смеётся. — Догадываюсь, что последние пару месяцев кто-то был совершенно невыносим. Сэм прикрывает глаза рукой — молча, она слишком деликатна и слишком предана — и работе, и доктору Риду, — чтобы критиковать его в открытую. Пандемия застала Шона с гуманитарной миссией в одной из африканских стран. Его возвращение домой затянулось на восемь месяцев. Закрытые границы, остановившийся транспорт, его собственное нежелание бросать несчастных, запуганных и отчаивающихся людей… Джонатан уже выходит из лифта — как всегда безупречный в своём белом халате и узких стильных очках («мой дорогой Шон, в этом веке все солидные учёные теряют зрение ещё за школьной партой!»). Сердце охватывает привычное пламя. Благодаря современным технологиям они общались почти каждый день, но это ни на единый градус не снижает его тоску и желание обнять… — Ох! Кажется, Джонатан материализуется прямо вокруг него, так быстро, что даже взгляд скаля не может отследить движения. — Ребячество, — бормочет Святой в белую ткань халата, прижимается щекой к его груди, обнимает — так же отчаянно и крепко. Ради такого стоит жить вечно. Шон Хэмптон старается оформить эту мысль максимально чётко и связно, чтобы доктор понял, почувствовал её через собственную бурю эмоций. — Ты кричишь в моей голове, — шепчет экон ему в ухо. Шон приподнимает голову — ну конечно, это всего лишь уловка, чтобы добраться до его губ, чтобы поцеловать именно так, как он любит, до головокружения нежно и долго. — Джентльмены, — голос Сэм, о которой он уже совершенно забыл, ненадолго возвращает в реальность. — Я, конечно, хотела сегодня посмотреть мелодраму, но сильно сомневаюсь, что хоть что-то на нашем телевидении сможет сравниться с вами. Полагаю, доктор Рид, я вам больше не понадоблюсь? Смех заставляет скаля вновь уткнуться лицом в белый халат. Ему весело — от слов миссис Янг, от сердитого взгляда, который Джонатан бросает в неё поверх очков, от того, что из них двоих именно доктор Рид предпочитает оседлый образ жизни, пока он странствует по миру с Господом в душе и желанием помогать людям. Его переполняет осознание счастья — ведь ему всегда есть, куда вернуться. Экон против воли разделяет его веселье. Они смеются, сжимая друг друга в объятиях. Каких-то сто лет назад, когда они оба были живы, такое проявление чувств могло бы стоить им свободы. Они не виделись год — всего один год по меркам их бесконечных жизней. Не самая долгая разлука, но самая тяжёлая и болезненная. Джонатану пришлось нелегко эти месяцы. И если видеосвязь какими-то своими алгоритмами маскировала его нечеловеческую усталость, то сейчас в глаза Святого бросаются набухшие чёрные вены, почти серая кожа, воспалённые круги под глазами. Анализ нового вируса, смены, которые доктор Рид взял себе в местной больнице, страх перед возвращением Алой Королевы. Шон с нежностью и горечью в который раз думает о том, что за этот век его экон ни капли не изменился. Они отдыхают в объятиях друг друга, не обращая внимания на испачканные кровью простыни. Джонатан выглядит уже гораздо лучше: всё же сыворотка, которой он пользуется, чтобы поддерживать силы, не может полностью насытить его. — Уже месяц не могу связаться с Элизабет, — жалуется экон. — Я уговаривал её приехать и ещё раз провести все тесты. Шон не может винить леди за то, что она предпочла исчезнуть. Их всех, всех, кто знает, что из себя представляла эпидемия испанки, мучает сейчас один и тот же священный ужас. И Элизабет должно быть особенно тяжело — как «нулевому пациенту» прошлой пандемии. Затворничество леди Эшбери продолжалось совсем недолго. Джонатан сумел — не без помощи записей покойного доктора Суонси — окончательно избавить её от вируса Королевы. Своё обещание о лекарстве для скалей доктор тоже сдержал. Оно не только облегчило страдания несчастных, но и позволило им вновь стать частью мира. Работать, покупать газеты, даже путешествовать. Старая Бриджет — сейчас уже Бриджет Эшбери — была в числе первых, кто решился испытать изобретение доктора. Впрочем, Шон сомневался, что именно ей оно было необходимо: между старейшими бессмертными дамами Британии к тому моменту уже расцветала нежная дружба. Коробки с письмами леди занимали целый шкаф. Элизабет оказалась весьма консервативна в способах поддержании связи, и обзавелась первым телефоном только в начале нового века. Видимо, мысли о леди и её любви к эпистолярному жанру заставляют Джонатана недовольно заворчать и подняться на ноги. — Совсем забыл о ещё одной партии консерваторов… — доктор Рид сосредоточенно перебирает бумаги на столе. Письмо — обычное, бумажное, в конверте, старательно имитирующем прошлый век — находится спустя несколько минут. Нелепая эмблема Стражей Привена бросается в глаза, и Шон не понимает, почему экон не вскрыл его сразу же после получения. — Хорошо, что не почтовый голубь, — продолжает ворчать Джонатан. — У меня есть электронная почта, скайп, зум, телефон, в конце концов! Вскрыв письмо, он пробегает глазами по строчкам и меняется в лице. — Идиоты! — рычит Джонатан, отбрасывая бумагу. — Мой дорогой Шон… Мы возвращаемся в Лондон.