Может ли Господь быть там, где не осталось ничего человеческого?

Пробуждение похоже на удар под дых. Шон распахивает глаза, пытается понять откуда эта дрожь во всём теле, почему он чувствует себя выброшенной на берег рыбой. Вчера он даже не успел раздеться — просто рухнул на неразобранную постель, мгновенно забывшись тяжёлым сном. Почти сразу он понимает две вещи: Джонатан здесь и Джонатан очень зол. Святой тяжело сползает с кровати, неловко пытается пригладить волосы и расправить одежду. Стук в дверь раздаётся спустя считанные секунды. Ну конечно, доктор Рид наверняка почувствовал, что он уже проснулся… Неконтролируемый, животный страх пронзает всё его существо. Он снова будто бы раздваивается — и та его часть, что боится света и жаждет крови, бредёт на подгибающихся ногах ко входу в его скромную каморку, в то время как человеческая часть рассудка пытается осознать, что вообще происходит. «Впусти меня!» — приказ экона застаёт его оцепеневшим, с рукой, замершей над тяжёлой щеколдой. На секунду-другую всё становится кристально просто, он без тени сомнения распахивает дверь — и снова замирает, едва удерживаясь на подкашивающихся ногах, жаждущий пасть ниц перед своим господином. Джонатан теснит его вглубь комнаты. Скаль механически отмечает короткий лязг, с которым щеколда вновь встаёт в пазы. Шон заперт — вместе с существом, которое он любит больше своей жизни, и которого сейчас боится до потери сознания. Он пытается прийти в себя, простирает руки, желая прикоснуться, обнять… Предательская сущность скаля делает при этом шаг назад. — Джонатан, — выдыхает Святой. Он наконец может рассмотреть экона. Увидеть в его глазах ту алую, всепожирающую ярость, тот ослепляющий гнев. Почувствовать их своей кожей. — Нам нужно успокоиться, — пересохшие губы едва выдавливают слова. Ярость вспыхивает, как костёр, в который плеснули керосина. И столь же резко Шона обжигает страх. Он оглушает, парализует, разрушает волю… Шон из последних сил пытается воззвать к их связи, нащупать её в своей душе. Он чувствует Джонатана — огненное море гнева. Ещё одна невыносимая секунда — и Святой сгорит в нём, сойдёт с ума от силы этих эмоций. В отчаянии, он прокусывает запястье и протягивает экону. Боль ненадолго отвлекает, приносит мгновение покоя. Доктора Рида не нужно просить дважды. Выдох сквозь зубы, короткий рык. Шон знает, как нравятся Джонатану такие жесты покорности. И он покоряется — покоряется его ладоням, схватившим его руку, покоряется клыкам, пронзающим вену, покоряется его гневу. Это чувство — он наслаждается им так сильно, что боится признаться в этом даже Господу Богу — чувство полного единения их душ и тел. Но сегодня, сейчас Шон хочет больше. Он хочет почувствовать Джонатана, понять его. Поделиться с ним своей верой и своей любовью. Терять — больно. Терять друзей, любимых, терять свою семью… …Перед глазами Шона — павший солдат на поле брани. В мёртвых глазах — затянутое дымом небо. Крик застревает в горле — нет времени на скорбь, он должен заняться теми, кого ещё можно спасти. Элиот мёртв, и никогда им больше вместе не выпить те кружки эля, что они проспорили друг другу, не посмеяться над письмами младшего брата — ему пять, он только-только учится писать, — не разделить ту последнюю банку консервов. Он не должен был посылать его за бинтами, не должен был… Теперь это навеки его вина. …На руках Шона — кровь. Кровь на его одежде, она повсюду. Кровь растворяется в трауре платья его сестры — такой молодой, такой похожей на него самого, такой мёртвой. Мэри, его Мэри, писавшая ему на фронт каждую неделю, его дорогая сестра — сколько сокровищ они нашли в детстве, сколько книг стащили из родительской библиотеки, сколько любви было в её огромном сердце — любви к единственному брату. Который, не колеблясь, разорвал ей горло. …Дождь заливает его лицо, смывает кровь, когда он укладывает Мэри в могилу. Рассудок столь хрупок, но в ней всегда было столько жизни… Неужели таков был единственный путь? Он мог бы попытаться — он должен был попытаться! Сейчас всё кончено. …Эдгар, Эдгар! Что ты наделал, несчастный ты идиот. «Предатель!» стучит в висках, но жалость остужает гнев, и последние крохи благодарности за кров, за помощь, за иллюзию дружбы — заставляют отступить, уступить естественному ходу смерти. Да, у доктора Рида — огромные счета к смерти. Шон оплакивает его потери, скорбит вместе с ним. Лица сменяют друг друга — мужчины и женщины, коллеги и пациенты, друзья, родные… Кого Джонатан потерял или, как думает он сам, не сумел спасти. И, наконец, Святой понимает. Страх — тот панический, лишающий рассудка и воли страх — он тоже принадлежит не ему. «Не позволю! Не отдам тебя!» — мысли Джонатана обжигают, оглушают. Шон открывается им навстречу, впускает, отдаёт взамен всего себя, всю нежность, всё тепло своей души, всю свою любовь. Шон открывает глаза. Голова вновь покоится на коленях доктора Рида. Встречает его полный тревоги взгляд. — Прости меня, Шон. Я не хотел… Не знал, что мои эмоции и чувства так разрушительно могут на тебя подействовать. В глазах Джонатана — искреннее раскаяние. Святой находит его руку, сжимает в своей. — Я тоже боюсь потерять тебя. Признание даётся неожиданно легко. Шон жестом просит экона лечь рядом, обнимает, устраиваясь на его плече. Затем продолжает. — Джонатан, я никогда прежде не был ни с кем близок. Имею в виду, не физически — хотя и это тоже. Никогда не любил — так, чтобы жаждать разделить с кем-то сердце, не желал быть с кем-то, засыпать и просыпаться, видя чьё-то лицо рядом. В моей душе всегда был лишь Господь. И под конец моей смертной жизни… Да, доктор Рид, ещё тогда! Господь подарил мне любовь к тебе. Невольно Святой улыбается, вспоминая собственное недоумение и растерянность: почему при виде печального доктора-вампира его охватывает такое странное волнение, предвкушение и надежда… Как вера в рождественское чудо, только ярче. Вспоминает долгие часы на койке в пемброукском коридоре, когда он пытался понять, что происходит. — Это оказалось больно и страшно — больнее и страшнее, чем я когда-либо мог себе представить. Но, Джонатан, оно того стоит! Я благодарен Господу за каждое мгновение, проведённое с тобой. За то, кто мы и за нашу связь. За то, что доктор Джонатан Рид — самый прекрасный человек в моей жизни, — он переводит дыхание. Слова складываются друг с другом так легко, словно это понимание не было выстрадано им часами молитвы и самобичевания, слезами и стыдом, отчаянием и сомнениями. — Шон, если с тобой что-то случится, я… Святой прижимает палец к его губам. — Не надо. Я бы не хотел, чтобы ты пытался решить мои скромные проблемы с ночлежкой своей нечеловеческой силой. Смерть лишь притягивает смерть, Джонатан. С Эдвиной Кокс мы, если можно так сказать, «воюем» годами. И, поверь мне, она не первая пытается меня запугать или навязать свой порядок. — Раньше тебя не мог испепелить солнечный луч! — Зато меня могли убить пуля, нож, дубинка… Как видишь, этого не произошло, а я сейчас в гораздо более выгодном положении. Доктор Рид продолжает спорить, и скалю не остаётся ничего другого, кроме как поцеловать его, заставляя замолчать. — Прошу тебя, Джонатан. Не будем смешивать жизни смертных и бессмертных. Скрепя сердце, экон соглашается. Спустя три дня Скотленд-Ярд проводит в доках масштабную облаву под руководством детектива-инспектора Оллбрайта. Эдвина Кокс, Бут Дигби, Джо Питерсон и другие «Мокрые ботинки» отправляются на скамью подсудимых.