Scared to Live (But I'm Scared to Die)

Звонок поступил во время тренировки. Нил мчался по корту и проскочил под рукой Федорова, чтобы пробить гол в ворота, когда пронзительный рингтон заставил его сердце остановиться. Мгновением позже Натаниэль аккуратно укладывал Нила в постель до лучших времен. Для Тетсуджи не было ничего необычного в том, чтобы звонить и принимать телефонные звонки во время тренировок, но команда все равно отреагировала остро. Они были единым целым — замерли и переглянулись в почти идеальной синхронности, жертвой которой стал даже их самопровозглашенный король. Выражение лица Тетсуджи, скорбь и ужас, борящиесяя в его глазах, и ужасные отголоски бледности, заливающие его кожу… Это было необычно. Натаниэлю пришла в голову одна мысль: Кенго. Быстрый взгляд, брошенный на Жана, подсказал ему, что француз думает о том же. Второй, более мучительный взгляд в сторону Рико, подсказал Натаниэлю, что их с защитником ждет куча неприятностей. Тетсуджи говорил на яростном японском языке достаточно далеко от команды, и, несмотря на то, что Натаниэль научился хорошо говорить на нем, он смог уловить только тон и редкие обрывки фраз. Он настороженно поймал «как долго» и «болен», распознал «что дальше» и, что самое ужасное, услышал «Ичиро». Судя по резкому напряжению плеч Рико, он тоже это услышал. Резким приказом и пренебрежительным взмахом руки Тетсуджи прекратил тренировку. Смутно ощущая нарастающую тошноту, Натаниэль понял, что его беспардонно передали Рико, как дешевую игрушку для жевания. Теперь ему оставалось только быстро придумать, как уберечь от последствий Жана. Иванова подошла к нему первой, вытравливая Федорова с корта своей ракеткой, ленивой угрозой свисающей с ее плеча.       — Привет, лисенок, — поприветствовала она по-русски. Натаниэль отрывисто кивнул ей; ему не хватало вежливости Нила, но он уже понял, что она зарекомендовала себя в роли друга и союзника.       — Доброе утро, — он замешкался. — Как ты? Ухмылка Ивановой была свирепой, как всегда. И все же в уголках она была теплой, как английский чай, пока Нил спотыкался на иностранном произношении. Сегодня ей было весело.       — У тебя отличный акцент. Натаниэль глухо промычал, принимая комплимент. Иванова была прекрасным учителем. Лучшим по сравнению с Мэри. Он учился так же быстро, как во Франции и Германии, но без жестокости, которая сопровождала все уроки Хэтфорд.       — Это не отвечает на мой вопрос, — пробормотал он.       — Скажи это по-русски. Натаниэль приподнял бровь — он знал, что Иванова прекрасно осведомлена о его скромных знаниях языка.       — Вопрос, — сказал он. — Ответ? Смех Ивановой был таким же жестким, как и ее улыбка. Натаниэль ценил это в ней. Куда бы она ни пошла, она сразу же занимала место, заставляя людей видеть ее. Немного похожа на Дэн, с тоской подумал Нил.       — Мне больно, — легко сказала Иванова. Она быстро научила его этой маленькой фразе; ее собственный опыт в Гнезде повлиял на их кратковременные уроки так, что сейчас он может не особо задумываться над чужими ответами. Девушка научила его приветствиям «для вежливости» и почти сразу перешла к спортивной терминологии. Ему очень не хотелось признавать, что в конечном итоге это была хорошей идеей.       — Тави не давала нам спать допоздна, — продолжила она. — Она нашла новую тренировку, — девушка прервала себя преувеличенно драматичным стоном, прислонив вратарскую ракетку к груди, чтобы обеими руками помассировать мышцы на бедре. — Мои бедра горят. Натаниэлю потребовалось несколько секунд, чтобы прокрутить слова в памяти. И еще раз. Он уловил большую часть смысла, но потерялся на последнем слове, не совсем понимая, что она имела в виду, говоря о своих бедрах. Он пересказал ей фразу, при этом между его бровей появилась слабый след хмурости, и заметил, как на ее лице расцветает искренняя улыбка. Парень не был уверен в том, что когда-нибудь привыкнет к чужому удовольствию от его учебы.       — Горят, — ответила она. — Мои бедра горят. Натаниэль понимающе кивнул головой.       — С Жаном то же самое. Он не знает, когда нужно остановиться. Французский язык донесся с другой половины корта, гладкий, как речные камни.       — Что ты теперь говоришь обо мне, дьявольский ублюдок? Иванова подмигнула Натаниэлю и удалилась в душевые вслед за остальными Воронами. Ему пришло в голову, что она оказала ему неплохую услугу, оставаясь с ним до тех пор, пока Жан не подошел, чтобы предложить тонкую защиту от Федорова и остальных непостоянных птиц в команде.       — Кто такая Тави? — тут же спросил Натаниэль. Моро медленно моргнул, словно ожидая, что парень возьмет свои слова обратно.       — О, ты безнадежное создание. Тави — это прозвище Октавии, — на все еще непонимающее выражение лица Натаниэля Жан вздохнул и продолжил. — Номер двадцать один Октавия Майклз, партнер Сьюзан Ивановой. Она запасной нападающий.       — О, Майклз — я не знал, что ее так зовут. Жан легко подтолкнул Натаниэля в сторону раздевалок.       — Нет, но ты должен был знать, верно? Они направились в раздевалки бок о бок, сохраняя молчание и бросая скрытые обвиняющие взгляды на других игроков, когда те смели следить за ними глазами. Натаниэль весь ощетинился и осторожно держался между Воронами и Жаном. Он не торопился в душе и при переодевании. Он висел на кухне рядом с Моро, как пылинка на солнце. Все это время он ждал, когда Рико сломается.       — Возможно, все в порядке, — пробормотал Жан. Натаниэль хотел, чтобы это было правдой. Возможно, больше, чем чего-либо другого — меньше, чем Эндрю или Лис, или чем сохранить их всех в безопасности, но это уже давно стало необходимостью, а не желанием. Но он также знал — как и Жан, с его солнечным акцентом и глазами цвета грозовой тучи, что все еще боролся с этим, — что это никогда не могло быть правдой.       — Возможно, — вторил ему Натаниэль, потому что даже знание этого не могло заставить его разрушить ту хрупкую надежду, которую его партнер наконец-то начал питать. Тут их заметила Мэйв, и ее губы дернулись в дразнящей ухмылке, готовой бросить в их сторону какой-нибудь язвительный комментарий. Она сделала два больших шага в их сторону, прежде чем Рико ворвался через дверь со всей очевидностью быстро надвигающейся бури. Она сразу же замедлила шаг — ее глаза пристально следили за тем, как Рико проходит через дверь, и правильно отметили его траекторию, вернувшись к партнерам. Натаниэль поймал ее взгляд и покачал головой в ответ на поднявшийся изгиб ее бровей; его подбородок опустился едва ли на полдюйма в ту или иную сторону. Он молча провел подушечками по тыльной стороне руки Жана — тонкое предупреждение; тот обхватил своим безымянным пальцем средний Натаниэля — невысказанное обещание. Он выдержит самое худшее, потому что хорошо научился преодолевать все дерьмо, что может предложить жизнь, а Моро будет трепетно зашивать его, пока боль от всего не пройдет. Еще не отводя взгляда от Мэйв, Натаниэль наблюдал, как она распознала напряженность, скрытую в языке его тела, и то, как в панике Жан цеплялся за него только сцепленным пальцем. Он видел, как перед ней быстро открылась вся картина. Она плавно изменила направление своего движения, повернув чуть левее и подхватив поднос, направляясь к горячим блюдам позади них. Если ее рукав и задел слегка кожу на локте Жана, Рико ничего бы в этом не увидел, но Натаниэль распознал это как демонстрацию верности. Когда пыль рассеется — будь то утром или где-то на следующей неделе, — они все еще будут стоять.       — Три! Четыре! — рявкнул Рико. Он использовал второй вариант японского «четыре» — потому что, конечно, он мог это сделать, — так что на долю секунды Натаниэль услышал яростную команду «Три, Смерть!». Приказ, который должен быть немедленно услышан и приведен в исполнение. Непроизвольно он сжал сильнее их соединенные пальцы. Рико оглядел их, словно они выглядели для него послушными собаками на короткой привязи. Натаниэль, в свою очередь, изучал так называемого Короля, стоявшего перед ними. Он оценил безудержную ярость, граничащую с вырвавшимися на свободу страданиями и муками. Рико был человеком, который едва цеплялся за грани бьющегося контроля. Он кивнул, одобряя то, как его подчиненные так быстро отреагировали на призыв.       — Пошли, — сказал он, развернувшись на пятках и вышагивая из кухни с тем же ядовитым видом, с которым вошел.       — Нил, — голос Жана был почти беззвучным; он затаил дыхание, как шепот ветра в только прорастающей траве. — Нил, — процедил он. Натаниэль сделал первый шаг, мягко потянув Моро за собой за судорожно сцепленные пальцы. Он оставался в полушаге перед ним всю дорогу, пряча руки между их телами.       — Все будет хорошо, — тихо пообещал Натаниэль. Жан издал дрожащий вздох, и Натаниэль уловил, как напряглась его челюсть. Он не боялся за себя — никогда, — но боялся за Натаниэля; за Нила.       — Со мной все будет в порядке, — тут же перефразировал Натаниэль, снова сжимая их переплетенные пальцы, чтобы успокоить. — Ты мне в этом поможешь, верно? Моро кивнул лишь малейшим движением, и они пошли дальше, готовясь встретиться лицом к лицу с ожидающим крови зверем. Рико вошел в их комнату — единственную комнату в Гнезде, которая не запиралась на ключ, — а Натаниэль, не отпуская палец Жана, вздернул подбородок, проходя в дверь. Та закрылась за ними со звонким щелчком, запечатав их троих в этих стенах. Натаниэль слышал раньше оглушающие пули, но звук закрывающейся двери заставил сердце нервно сжаться в напряженном страхе. Он внимательно следил за Рико, стараясь постоянно находиться между вторым сыном Мориямы и мягким защитником. Половина его сознания оставалась там; он наблюдал за напряжением, подергивающим за нити плечи Рико вверх и назад; наблюдал, как злобно сжимаются и разжимаются его кулаки. Другая его половина пробежалась по имеющимся у них медицинским припасам. Он подсчитал, сколько бинтов осталось у них под раковиной, сколько блистерных упаковок слабых обезболивающих таблеток еще пряталось под матрасом, пополнили ли они запасы дезинфицирующих средств для ран — пополнили. Он совсем перестал думать, когда Рико заговорил. Ну, он перестал думать о большинстве вещей. Натаниэль постоянно думал о Рико и Жане, чтобы один был занят, а другой в безопасности. Вдалеке мелькала мысль о Ниле, маске, которая стала более реальной, чем сам Натаниэль. Но он полагался на свою самую темную сторону, чтобы справиться с Мориямой.       — Мой отец болен, — прорычал Рико, японские слова пытались слиться друг с другом от жара его гнева. — Его отвезли в больницу. Натаниэль услышал, как Жан задыхается позади, но не сводил глаз с бомбы, ожидающей взрыва. Рико говорил так, словно партнеры перед ним были размазанными страницами дневника; двумя вещами, которые никогда не смогут использовать услышанное против него, никогда не станут оружием его секретов. В голове мелькнула шальная мысль. Так ли жил Кевин? В виде строк дневника? Быть дневником было лучше, чем быть домашним животным. Натаниэль мог понять только это.       — Дядя не говорит мне, что с ним. Натаниэль по-птичьи наклонил голову, тщательно обдумывая варианты. Ярость Рико была опасной и неконтролируемой вещью. Он не станет думать о том, кому он причиняет вред, что он делает, какой непоправимый ущерб он может нанести. Это мог быть как Жан, так и Натаниэль. Тот, кто был ближе; тот, кого было легче ударить. Здесь не было никакой манипуляции, никакой мысли использовать Жана против Нила. Рико искал крови, и неважно, как именно он ее прольет. Были варианты, как отвлечь внимание Мориямы от съежившегося защитника, от француза, который не имел никакого права выглядеть таким маленьким. И он выбрал самый глупый из всех возможных вариантов.       — Я удивлен, что они вообще сказали тебе, что он болен, — задумался вслух Натаниэль. Его тон был ленивым, слегка удивленным, если не откровенно насмешливым. Хриплое дыхание Жана было достаточным доказательством того, что его выбор был эффективным. — Они даже не подумали о втором сыне, таком никчемном, как ты. Интересно, твой папаша умрет раньше, чем вспомнит твое имя…

*************

Удар последовал быстро. Тыльная сторона руки Рико, на которой, конечно же, было его кольцо Ворона, ударила Натаниэля по щеке. Он попятился назад и почувствовал, как кровь набухивает на порезе так же быстро, как она попала в рот из прикушенной от боли щеки. Натаниэль сплюнул смесь крови и слюны, которая попала между ног Рико. На лице уродливо расползалась отцовская ухмылка.       — Тебе придется ударить сильнее, — усмехнулся он. И Рико ударил. Сомкнутый кулак ударил Натаниэля в челюсть, в висок, по коже, натянутой на скулах. Он чувствовал каждый удар так же чисто, как и первый, и принимал их с отработанной грацией. Парень отказывался падать, спотыкаться, даже колебаться перед лицом насилия столь мелочного, как дикие неконтролируемые удары. Удары переходили с его лица на торс, а затем быстро возвращались обратно. Его били, били и били, пока его запас сил не иссяк, а комната не закружилась в темном вихре. С отвратительным звуком удар, удар и удар, пока единственным, что удерживало его на ногах, оказалась стена у него за сгорбленной спиной, и то, что он еще мог хоть что-то видеть, было просто невероятным чудом. Но он все еще мог видеть. Каждый раз, когда он видел, что глаза Рико переходят на Жана, Натаниэль открывал рот и изрыгал очередной гнусный лай. Еще один безжалостный комментарий, отчаянно пытающийся привлечь внимание Мориямы и вернуть на него этот шквал ужасного гнева. Он подумал, что в какой-то момент мог войти кто-то еще, но его голова кружилась, а глаза были слишком опухшими, чтобы определить, было ли тело, которое он видел, настоящим или увеличенной версией тела Рико. Ему показалось, что он видит, как кто-то сдерживает Жана, сковывает его слишком яркой серебряной петлей наручников, обвивающей ножку стола у кровати Натаниэля. Ему показалось, что кто-то ударил Жана по лицу в тот самый момент, когда собственная рука Натаниэля треснула в замахе. Он подумал, что, возможно, бесцельно ругался, изрыгая проклятия, как будто это было последнее, что он когда-либо сможет сделать. Он подумал, что мог бы услышать, как ломаются его собственные кости, сползая на пол под сапогом Ворона. Как трескается его кожа под тонким лезвием, которое Морияма достал из-за пояса. Шипение плоти под раскаленной угольной кочергой, клеймо на его бедре, и имя Рико, выжженное на его спине. А потом там точно был кто-то еще, его подняли и бросили на кровать. Кто-то другой забрался на него сверху и прижимал к матрасу. Голова все еще кружилась, мысли ускользали, прежде чем он успевал понять, что это было, но он чувствовал знакомые ощущения: горячие и скользкие руки на его бедрах, пальцы, обхватывающие слишком крепко, до синяков, и эта больная тяжесть на спине, это жжение, пронзающее позвоночник. Натаниэль боролся. Он знал, что боролся. Он боролся до тех пор, пока его тело не отказало ему, падая безвольным и слабым на кровать и послушно раскачиваясь в такт движений кого-то другого. Он боролся до тех пор, пока его зрение не стало белым, а в голове не возникло давление, сравнения которому он никак не мог вспомнить. Он представлял, что это могло быть похоже на резкое погружение не на ту глубину. И на все это накладывался смех Рико, злобный и безумный. Он подумал, что, возможно, умолял.

_____________________

Он не был полностью уверен в том, что не умер. Нет, это было неправильно. Он знал, что не умер, и, если быть до конца честным с самим собой, он был уверен, что раньше переживал и худшее, чем сейчас. Он все еще помнил пронзающую плоть пулю и панику от сломанной лодыжки. Это было больно, и он был уверен, что это было опасно, но могло быть и хуже. В этом он был уверен. Его голова была как рой пчел — череп из пропитанной патокой ваты, набитый до отказа. Но по мере того, как Натаниэль напрягал и расслаблял мышцы по одной ноющей конечности за раз, он осознавал, что, как бы ни был неуправляем Рико, он не нанес никакого непоправимого вреда. Натаниэль мог играть, не задумываясь, и с двумя сломанными пальцами на левой руке, даже если не помнил, как они вообще треснули. Он делал это и раньше. Он был уверен, что смог бы играть и с двумя-тремя сломанными ребрами, если бы перебинтовал их достаточно туго бинтами и уклонялся от сильных ударов. Проблемой будет сотрясение мозга.       — Постарайся не двигаться так много. Натаниэль инстинктивно повернулся в сторону мягкого французского, узнавая тот еще до того, как его разум — каким бы размытым и туманным он ни был, — полностью осознал, что это безопасно.       — Он чуть не проломил тебе череп, лисенок, все могло быть плохо. Натаниэль хмыкнул, и от одного этого усилия его грудь пронзила сильная боль. Он болезненно нахмурился.       — Насколько все плохо? Жан цокнул языком, и Натаниэль вдруг ощутил давление влажной ткани на висок и длинные пальцы, распутывающие мокрые волосы.       — Ты не сможешь играть завтра. Мастер недоволен им.       — Хорошо, — невнятно промычал Натаниэль, быстро привыкая к боли и начиная слегка ерзать на простынях, которые, должно быть, сменил защитник. — Может быть, он выучит урок — не ломать свои игрушки. Жан сделал резкий вдох так близко к его лицу, что тот почувствовал внезапную нехватку воздуха.       — Не говори таких глупостей. Он мог… Натаниэль знал. Он видел, насколько Рико вышел из-под контроля, когда начал свою веселую игру. Сейчас он ощущал на себе результаты этого отсутствия контроля. Ему не нужно было четко знать, насколько Морияма деградировал, он чувствовал это. Ему было больно от этого. Но Рико действительно вышел из-под контроля. Он напал на Натаниэля как любитель. Не было ни искусной резьбы и нарезки ножами, ни мысли о том, как скрыть и объяснить раны. Был только выброс смертельной ярости — кулаки били Натаниэля по голове и туловищу, длинные неглубокие порезы на груди лезвием, слишком тупым, чтобы нанести длительные повреждения, имя Рико было выжжено на его пояснице концом угольной кочерги. Натаниэль пережил отточенную боль Мясника и его людей; истерика Рико по сравнению с этим была свечой рядом с ярким лесным пожаром. И все же… Рико мог убить его. Мог проломить ему голову и забрызгать стены содержанием мозга Натаниэля. Он видел, как это происходило раньше в подвале его отца. Натаниэль помнил достаточно о проведенном времени вместе с Мориямой, чтобы понять, что опасность была вполне реальной. Моро был скован, он не мог сделать буквально ничего, пока их капитан набрасывался на бесплатную грушу, а Федоров — парень был слишком уверен в том, что это был Федоров, — прижимал его.       — Что его остановило? Жан не отвечал достаточно долго, чтобы Натаниэль, наконец, открыл глаза и стал изучать его лицо, морщась от едва заметных проблесков света в комнате. Моро был явно измотан, но выглядел вполне целым. Вокруг его левого глаза расплывался темно-фиолетовый цвет, пятно тянулось вниз по скуле к линии челюсти. Его губа тоже была рассечена. Натаниэль был не настолько контужен, чтобы думать, что это все повреждения, но он сразу же осознал несоответствие между своим и состоянием Жана. Он сделал свою работу.       — Когда Федоров вошел, он. — Жан замешкался. — Федоров спросил, может ли он… ну, ты знаешь, о чем он просил, и Рико позволил ему. Он мог бы начать снова, когда Федоров закончит, но он вышел, чтобы что-то взять, и когда это прекратилось, Мастер последовал за Рико обратно в комнату. О. Значит, в конце концов, это был не выбор Рико. Он старался не чувствовать тошноту от этого знания. Рико мог никогда не остановиться. Он мог бы убить его, если бы ему не помешали. Натаниэлю было неприятно думать о том, что могло бы случиться с Жаном тогда, измотанным и скованным, без другого тела, способного выдержать ярость Мориямы.       — Мастер сказал, чтобы ты не выходил из комнаты, пока не закончится игра завтра и репортеры не покинут кампус. Он скажет им, что ты заболел тяжелой формой гриппа, и сделает заявление от твоего имени. Он попросил врача команды осмотреть твою голову утром, и вот… — он высыпал четыре таблетки в тонкую оранжевую бутылочку. — Только для приема во время тренировок и игр. Натаниэль услышал угрозу. Ему давали выходной на игру, день, чтобы отдохнуть, восстановиться и собрать сломанные кости достаточно складно, чтобы они могли нормально держаться. Но Тетсуджи не стал бы ждать вечно. Натаниэль быстро исцелится, научится играть, не обращая внимания на рассыпающиеся кости, резкие ожоги и ноющие синяки на теле и в мозгу, иначе его отдадут Рико на съедение. В конце концов, не было смысла в активе, который не мог сделать то, что от него хотят. Но Жан был здесь, относительно нетронутый, и поглаживал его лоб прохладной тканью. Жан собрал его обратно и помог, как мог. Жан был в безопасности настолько, насколько это вообще возможно. Лисы были далеко от яда ярости Рико. Это была вполне справедливая сделка.

_____________________

Приспосабливаться к игре без Нила на корте во время ночных тренировок Кевину отчаянно не понравилось. Он лишь однажды пытался уговорить Эндрю присоединиться к нему, и в итоге возвращался в Лисью Башню пешком в три часа ночи. Миньярд уже был в машине — Дэй надеялся, что так и есть, ему очень не хотелось снова возвращаться в Башню своими ногами, — когда он закончил в душевой. Кевин перекрыл воду сильным движением запястья и схватил полотенце, которое повесил на дверь кабинки. Мышечная память помогла ему вытереться насухо и влезть в одежду. Он уже наполовину надел футболку, когда звук телефонного уведомления привлек внимание. Он задумчиво застыл, нахмурив лицо, прежде чем его уставший разум осознал, о каком именно сообщении только что сказал его телефон. Его сердце превратилось в ледяную глыбу, пускающую снег по крови, а ребра — бьющую отбойным молотком, и он резко натянул футболку до конца. Это был установленный специально на Рико рингтон, а у Мориямы никогда не было ничего хорошего, чем можно было бы поделиться. Он тупо уставился на свой телефон, лежавший в шкафчике поверх его кроссовок, оставаясь стоять у скамейки в нескольких футах от него. У него не было желания просматривать новые сообщения — потому что за те тридцать секунд, пока Кевин сосредоточенно пытался вспомнить, как дышать, его телефон прозвонил еще дважды, — терпеливо ждущие его. Он не хотел видеть больше фотографий своего брата, разбитого, истекающего кровью и пытающегося склеить себя под напряжением ненависти Рико. Но он должен знать. Разве не так? Он должен знать, что происходит. Рико был… Кевин не хотел называть это добротой, хотя в каком-то издевательском смысле фотографии и язвительные обновления были проявлением доброты, но Рико был случайно тактичен в сообщениях. Дэй не мог этого вынести. Он не мог смотреть на Нила в таком отвратительном состоянии, и слишком много раз он был близок к тому, чтобы купить билет на самолет и самому отправиться в Гнездо. Но эти фотографии были неопровержимым доказательством того, что Джостен все еще жив, и каждый раз, когда он видел неподдельную ярость в застывших голубых глазах, это было подтверждением того, что Нил достаточно силен, чтобы продолжать выживать. По крайней мере, он сильнее, чем Кевин. Его телефон снова отозвался громким звуком, и Дэй вздрогнул. Это было всего лишь стандартное напоминание, потому что он не проверил сообщения за две минуты, не обратив внимания на их существование. Взяв себя в руки и действуя, прежде чем дать себе еще один шанс отказаться, он поднял телефон и открыл цепочку диалога с Рико. Семь изображений, один текст. Кевин нажал на загрузку и задержал дыхание, решительно не глядя на текстовое поле, присланное вместе с фотографиями. Он хотел верить, что это не то, что он знал. Он хотел еще немного поверить в мир и даже в человечество. Он так отчаянно хотел, что чувствовал, как густеет кровь и тяжелеет сердце, чтобы эти фотографии не оказались плохими новостями. И почему-то, может быть, потому, что он хотел, чтобы они были чем-то хорошим, они оказались еще хуже. Его колени задрожали под ним, и он слабо оперся на шкафчики. Он ненавидел это. Он так тщательно отрабатывал свои переживания по поводу ночной тренировки, что забыл о госпитализации Кенго тем утром. После того, как почти весь день прошел без каких-либо происшествий, он так глупо позволил себе поверить, что все в порядке. Все было не в порядке. Нил лежал на кровати в «Гнезде» — кровати, которая, как предполагал Кевин, предназначалась для него. Его футболка была разорвана, так что он все еще мог видеть ее лоскутки под ним, но на обнаженную грудь было страшно смотреть. Кевин уже знал, что у Нила немало шрамов. Он никогда не видел их сам, но почти запомнил их по всем фотографиям, которые присылал Рико. Но теперь… Грудь Нила — это холст разрушения. Там были зажившие шрамы от неприятного детства Натаниэля и жизни в бегах, но поверх этих старых следов — дело рук Рико. Порезы, синяки и кровоподтеки. Они были на разных стадиях заживления. Некоторые были свежими, сделанными всего несколько минут назад, в то время как другие представляли собой морщинистые струпья на пути к заживлению. Синяки расползались по всему телу пятнами, одни похожие на пальцы и кулаки, другие — на клюшку для игры в экси. Кевин помнил ощущения, когда клюшка Рико опустилась на его руку. Глаза Нила были опухшими, и это было настоящим ужасом. Потому что лицо нападающего было испещрено черно-синими и красными потеками от порезов, которые Кевин не мог разглядеть среди всех этих синяков. Он был похож на кусок мяса, разорванный, в синяках и распухший, распухший, распухший. Кровь текла на испачканные простыни. Нил выглядел так, словно только что вышел из мясной лавки. Одна фотография была сделана под другим углом, в отличие от остальных, поэтому в кадр попал Жан. Жан, который был прикован наручниками к комоду на полу рядом с кроватью; пустые серые глаза, похожие на пули в обойме пистолета, смотрели на кого-то за кадром. Жан, по сравнению с Нилом, не получил никаких серьезных травм. Его губа была рассечена, и кровь темнела на подбородке, а глаз и челюсть были багровыми от синяков. Через воротник футболки Кевин мог видеть царапины на его груди, но он не мог не одернуть себя тем, что никогда не видел защитника таким целым. Тошнота подступила к горлу жжением, и Дэй задумался о том, какую именно сделку заключил Джостен, чтобы получить такие результаты. Жан был почти невредим и находился в полной безопасности, в то время как Нил выглядел так, словно от смерти его отделяло только одно неудачное попадание. Если быть честным, Кевину совсем не хотелось этого знать. Дрожащими руками он щелкнул по фотографиям, открыв вместо этого галерею, и снова застыл на месте. В его галерее было сорок семь снимков от Рико. На каждом из них был изображен Нил. На одних он был в крови, на других — в синяках. На нескольких он был лишь частично одет и как-то связан, а на нескольких он лежал или тренировался на корте с игроками вдвое больше него, нависающими над ним с издевательскими ухмылками. Кевин пролистал их, выбрав все сорок семь так быстро, как только мог. Наведя большой палец на кнопку удаления, он заколебался. Не будь дураком. Это доказательства, Кевин. Он слышал голос Нила так, словно нападающий стоял рядом с ним; Кевин не мог найти никаких причин спорить с логикой, которой оперировал воображаемый Джостен. Каждая фотография, сохраненная в его телефоне, была кусочком шантажа, возможным способом вытащить Нила из Гнезда, путем свергнуть Рико с его воображаемого трона. Большой палец надавил на кнопку отмены, и, вздрогнув, он снова открыл отвратительную цепочку сообщений. Текстовая смска, одиноко расположенная под семью ссылками на скачивание изображений, беззвучно издевалась над ним. как думаешь, он скучает по тебе, кев? Кевин сглотнул, выключил телефон и отправился на поиски Эндрю. Если Нил был достаточно сильным, чтобы застрять там с Рико, то Кевин должен быть достаточно сильным, чтобы выдержать несколько издевательских сообщений и тошнотворных картинок. Он должен.