В наступающей темноте

      Кто-то второпях пакует чемоданы. За окном сгущаются сумерки, и желтые окна многоэтажек мерцают как светлячки в наступающей темноте. В голове полная неразбериха, руки дрожат, а к горлу то и дело подступает тошнота. Надо, наверное, что-то сказать, что-то сделать, попытаться объяснить столь скорый отъезд, практически бегство, может быть, обнять напоследок, тихонько шепнув в ухо, что все обязательно будет хорошо. Не сейчас, но когда-нибудь – обязательно. Постараться не разрыдаться от жгучей, рвущей внутренности на куски, боли, закончить все это сейчас, пока еще есть силы отступить, отпустить.       Он стоит в дверном проеме и смотрит на мои нервные истеричные метания с привычным упрямством, словно все это – лишь моя очередная блажь, попытка привлечь внимание, разжечь чувства, ну хоть какие-нибудь, чтобы воздух искрил и вспыхивал напряженными короткими искрами, исчезающими под взмахом руки. Я бы отдал все, чтобы это было правдой. Нужна душа? Берите, мне не жалко. Деньги? Власть? Да пожалуйста, все это – просто пыль, не стоящая внимания, ни моего, ни уж тем более, твоего.       Ты видишь, как в чемодан летит моя любимая рубашка, и вздрагиваешь, словно только сейчас понимаешь. Я ухожу, действительно ухожу, забирая собой все следы своего присутствия. Никто не должен знать, что я здесь жил, что мы здесь жили. В чемодан вслед за рубашкой отправляется чашка, твой подарок на позапрошлое Рождество, и красно-золотая футболка, затертая до дыр.       - Ужасная сентиментальность, – ворчит в голове чей-то голос из далекого прошлого и тут же замолкает.       С тобой я и правда стал жутко сентиментальным, расклеился и как последний дурак поверил в этого вашего Санта Клауса, в кнопочные звонилки и мир во всем мире. Разомлел, согревшись твоей любовью, и потерял бдительность. Здесь, в этом человеческом муравейнике с картонными стенами и криво сколоченными икеевскими(ты их так всегда называешь) стульями, в кухне два на два метра мы всегда пили чай, я из раза в раз залечивал твои ожоги и бережно касался губами широких мозолистых ладоней.       Избавляться от стереотипов и многовековых традиций было трудно и очень страшно, иногда хотелось бросить все это и перенестись далеко-далеко, туда, где жизнь легкая, как перышко, и беззаботная. Но ты стоил всех этих усилий, сбитых в кровь костяшек и тлеющих в пальцах сигарет. Ты, черт возьми, стоил вообще всего на этом свете, а что тебе мог дать я? Плотно сжатые в усмешке губы и сухой кивок головой?       Открываться навстречу было больно, мучительно страшно и почему-то стыдно. Ошибки прошлого черным кляксами марали нашу историю глава за главой. Я думал, был почти уверен, что рано или поздно тебе надоест играть в героя, и ты уйдешь, взглянув напоследок из-за плеча. Но ты не ушел, не торопил, не тянул насильно, никогда не злился и всегда был рядом, мягко придерживая за локоть.       Я беру с полки статуэтку и долго рассматриваю острые металлические крылья, застывшие во взмахе, и поднимаю глаза на тебя. Ты не отрываешь взгляда от крошечной фигурки в моих ладонях, и, кажется, даже не моргаешь. Сердце глухо колотит по ребрам, гоняя кровь, поддерживая жизнь, а в ушах набатом гремит собственная фраза, сказанная тебе вчера так искренне и неосторожно. Я бы жизнь за тебя отдал.       - Забирай, он тебе нужнее, чем мне, - твой голос дрожит, и ты даже не пытаешься это скрыть. Честность и прямота всегда меня в тебе восхищали, но сейчас я бы предпочел им красиво упакованную ложь с ноткой презрения. Но ты как всегда стоишь на своем, намертво вцепляешься в свои дурацкие принципы. Твоей верой в людей можно укрывать города и целые страны, а ты держишься за меня, как за спасательный круг, и преданно заглядываешь в глаза, сверкая влажными солеными дорожками.       Мы не плачем друг при друге, это правило, пусть и негласное, но ты с легкостью распахиваешь свою душу и переступаешь давно очерченные границы.       Лампочка в люстре мигает, и я инстинктивно поднимаю голову вверх, ты раздраженно, сквозь зубы выдыхаешь и взмахиваешь рукой. Слишком резко. Осколки почти бесшумно опускаются на пол к моим ногам. Я разворачиваюсь и молча иду за веником. Методично сгребаю разлетевшиеся куски в совок, отправляю их в урну и облокачиваюсь на кухонный гарнитур.       Ты смотришь неотрывно на распахнутый чемодан и дрожишь всем телом, еще немного и приступ паники накроет тебя с головой, я это вижу, а потому сглатываю ком и сдаюсь, позволяя себе эту последнюю слабость:       - Иди ко мне       В два шага ты преодолеваешь этот несчастный метр, разделяющий нас, вжимаешься в меня, впечатывая лопатками в острую дверную ручку, и тихо, почти беззвучно плачешь куда-то в отворот моей рубашки.       Я бережно провожу ладонями по твоим плечам, касаюсь шеи, кончиками пальцев нащупываю пульсирующую сонную артерию и про себя считаю удары твоего сердца. Один, второй, третий…быстрые и четкие они впечатываются в сознание и пускают корни, собираясь остаться здесь навсегда.       - С тобой все будет хорошо, – я тихо шепчу это тебе в волосы, чтобы успокоить свое гулко стучащее сердце, пустившееся галопом по ребрам, но ты слышишь и тут же отстраняешься, вцепляясь пальцами в мои плечи, и зло сверкаешь глазами.       - А с тобой? Что будет с тобой, ты об этом подумал? Эгоистичный, самовлюбленный мерзавец! Ты об этом подумал? – кричишь, придвигаясь ближе, - видеть тебя не могу!       Я знал, что так будет, заранее знал все, что ты сделаешь и скажешь, но, несмотря на это, слова жгут огнем.       - Видимо, и не придется, - я говорю это и тут же жалею – ты бледнеешь и в ужасе отшатываешься, руки остаются висеть в воздухе, словно не заметили, что обнимать им больше некого.       - Прости, я не должен был этого говорить.       Повисает долгая тишина, нарушаемая лишь нашим тихим и чуть хриплым дыханием(прогулка под дождем была твоей идеей). На улице слышится чей-то смех, в соседней квартире играет радио, пищит, проезжая мимо, скорая помощь. Не думал, что когда-нибудь скажу это, но жизнь здесь не так плоха, как мне представлялось в школе. Эта жизнь чудесна, и даже будь у меня возможность отмотать время назад и с высока прожитых лет посмотреть на все принятые мною решения, покопаться в истлевших обрывках прошлого и попытаться из тех же исходных данных получить другой результат, я бы не стал ничего менять. Если все это привело меня к тебе – оно того стоило.       - Не смей так больше говорить, - хрипишь, на последнем слове срываясь на шепот, - я не могу это слышать, понимаешь, - подходишь, наконец, ближе и берешь мое лицо в свои ладони. В твоих глазах тоска и столько горечи, что во всем мире не хватит сахара, чтобы ее скрыть. Теплые пальцы проходятся по скулам, разглаживают нахмуренные брови и очерчивают контур губ. Я, не раздумывая, подаюсь вперед. Ты целуешь меня коротко и очень осторожно, едва касаясь губами. Поцелуй соленый, терпкий как полынь и трепетный как прощание. Ты снова начинаешь дрожать и все-таки, не сдержавшись, тихонько всхлипываешь.       Тебе больно, и от этого мне хочется скулить раненым зверем, загнанным в хитро придуманную ловушку. Но я лишь коротко мажу губами по твоей щеке и решительно отстраняюсь.       Кто-то из нас двоих должен быть сильнее, позволь мне сделать это для тебя, - хочу сказать, но слова затухают, и я лишь смотрю на тебя и выпрямляю руки, отстраняя еще немного.       Время неумолимо утекает сквозь пальцы, а чемодан еще не собран. Усилием воли убираю руки с твоих плеч и ухожу в спальню, чтобы забрать кое-какие мелочи, которые смогут напомнить тебе обо мне. Допустить этого нельзя, поэтому я сгребаю с тумбочки кредитки, несколько колец и блокнот в потрепанной обложке. Взмахом руки стираю себя с наших фотографий и стараюсь ни о чем не думать.       Уже в дверях последний раз обвожу глазами нашу комнату, сохраняя в памяти деревянный остов кровати, обои в цветочек и изумрудные занавески. Дверь за моей спиной закрывается с легким щелчком.       Ты все так же стоишь на кухне, обхватив себя руками, и обреченно смотришь в пустоту. Я закидываю в чемодан последние вещи, не беспокоясь о порядке, и вжикаю молнией.       Поднимаешь голову, смотришь в глаза и твердо произносишь, заранее зная ответ:       - Обещай, что вернешься       - Ты же знаешь, что я не могу. Но я постараюсь, - слова даются с трудом, но отступать некуда.       Часы отстукивают последние секунды. Все, что у нас осталось – несколько жалких мгновений.       - Закрой глаза, - прошу я, потому что так уйти будет проще, все будет хорошо, я обещаю.       Ты смотришь на меня отчаянно, смаргиваешь злые слезы и все же закрываешь глаза, так ничего и не ответив.       Короткая вспышка. Громкий хлопок аппарации, и наша, твоя квартира растворяется в водовороте цветных пятен.