Недосказанный/Незаменимая

      Он закрывает глаза, пытаясь игнорировать дёргающиеся ресницы и тремор в руках. Пыль вокруг обволакивает пространство, проникает в ноздри и отдаётся тошнотворным ощущением в носу и груди, отчего хочется закрыть лицо ладонями и с силой разодрать себе глаза, нос, уши — всё что угодно, лишь бы не видеть и ни слышать того, что происходит вокруг.       Воздух пропитан смертью — Малфой ощущает это всем телом. Пропитан смертью так, что в подкорке головного мозга неприятно тяготит желание развернуться и сбежать, со всей дури рвануть в другую Вселенную. Лишь бы успокоить сердце, неистово колотящееся за рёбрами. Лишь бы не чувствовать противный запах развалин Хогвартса и позабыть многочисленные тела погибших детей.       Страх вовлекает Драко в свою игру и удерживает долго-долго, не желая отпускать, потому что вот оно — то, что и должно было случиться. То, о чём он думал и когда-то поддерживал.       Тела повсюду. В их глазах намертво замер испуг. Такой, что пробирает живых до самой дрожи, до больных покалываний в руках, до плавающих мушек перед глазами. Ко всему ужасу прибавляются крики о помощи, плачь, ругательства и дикие, ужасающие смешки Пожирателей, не перестающих пускать зелёные волны магии в тех, с кем Малфой учился почти семь лет. Тех, с кем он делил парты и сидел за одним столом в Большом Зале. Тех, кому приходилось слушать его едкие высказывания и издёвки.       Он видел эти лица счастливыми и уверенными в светлом будущем, слышал их смех и перешептывания за углами Хогвартса.       Теперь они мертвы.       И убивают их люди, считавшиеся Драко примером на протяжении последних лет. Люди, которые насквозь пропитаны тьмой.       Малфой считает, что тьмой пропитан и он. Потому что держался той же позиции. Потому что слушал искусные речи Лорда. Потому что отец наставлял его. Учил, твердил и вселял в голову Драко мысли, что с приходом Тёмного Лорда жизнь в магическом мире приобретёт долгожданный баланс и желанное единство настоящих волшебников, чья кровь пропитана исключительно магией, а не грязью. И сейчас, в эту секунду, стоя за разваливающейся дверью Большого Зала, он ощущает практически физически, как сердце щемит грудную клетку, а мозг прокручивает одну единственную фразу — «Всё это ложь».       Ложь, которую ему внушили.       В которую он упорно верил сам.       Но разве это он хотел увидеть?       Разве Драко хотел видеть мёртвых одноклассников, их разорванные и истерзанные тела? Слышать их дикий вой и неуловимое желание отстоять эту битву, хотя исход может быть не тот, к которому они стремятся.       Нет.       Они… они дети. Все.       Дети, которые заслуживают жизни. Заслуживают устраивать межфакультетские вечеринки, проводить осенние вечера у Чёрного озера, сидеть допоздна в Астрономической башне и хорошо сдать экзамены.       Он никогда не желал им смерти.       Но смерть теперь поджидает их за каждым углом.       Драко трёт рукой о штанину брюк и глотает воздух через рот, когда около него проносится Забини, крепко сжимающий в руке свою палочку. На его щеке огромный порез и кровь стекает к шее, но молодой человек упорно пробивается сквозь толпу людей, и ему не важно, что он может встретить смерть в следующие секунды.       Малфой хочет остановить его. Крикнуть, наорать, чтобы тот уходил. Скрылся, убрался к чертям подальше. Но вместо этого Драко стискивает зубы до противного скрежета и разворачивается.       Его терзает чувство вины. Оно проскальзывает ему в душу и сжимает своими тисками в надежде вывернуть из него всё, что только можно. Грудную клетку сдавливает от навалившегося ощущения паники, и он чувствует, как в глазах собираются слёзы.       Войдя внутрь, Малфой на секунду замирает от того, что видит перед собой руины места, которое когда-то у всех учащихся вызывало неуловимый трепет в животе. Он чувствует запах гари, и его лицо почти сохраняет спокойствие, но в серых радужках проносится желание повернуть время вспять и сделать всё возможное, чтобы всего этого не было. Малфой обращает внимание на разрушенную лестницу, и падающие на пол камни оседают в его голове осознанием того, что Хогвартс отныне не дом. Драко чувствует, как пространство вокруг него сжимается, как ножи врезаются в рёбра, вдавливаясь сильнее и жёстче с каждой попыткой двинуться дальше.       Теряя уверенность в собственных мыслях и оглядываясь на мечущихся учеников и Пожирателей, Малфой до хруста в пальцах сжимает палочку.       В голову лезут лишние тягучие мысли, и он пытается сам себя убедить в том, что к этому и шли последние годы его жизни. Жизни, которая практически не принадлежала ему. Она была во власти Темного Лорда с того момента, как он принял метку.       С того момента в глазах матери стояла непробиваемая стена, но Драко всё же видел в ней это, столь ужасающее его изменение — она перестала жить. Не физически. Морально.       Он всё чаще задумывался: как сложилась бы их жизнь, если бы он не принял метку? Что было, если бы он и мать с отцом скрылись в каком-нибудь далёком уголке мира и обошли бы войну своим участием? Тысячи предположений лезли ему в голову, и каждая из них с треском разбивалась на дне удушливой реальности, которая играла по правилам, продиктованным Волдемортом.       Возможно, им бы пришлось забыть, что такое магия, и перестать быть Малфоями. Столкнуться со всеми сложностями жизни магглов, которые многие годы считались ему недостойными членами общества. Им бы пришлось жить среди новых технологий и справляться с бытовыми трудностями.       Он вернулся бы в прошлое, чтобы в настоящем не столкнуться с тем, что он видит и чувствует.       Драко слышит скрип собственных зубов, когда его толкают в плечо, и мимо проносятся ученики.       Он срывается с места и бежит. Мимо пролетают заклятия, цепляются за сражающегося и тот падает прямо перед его ногами. Пелена в глазах Драко не даёт точно разглядеть человека, но форма с синим галстуков даёт понять, что это ученица Когтеврана. Тиски сжимают его глотку. Хочется завыть.       Драко хочет потянуться к бедной девчонке, поднять её и успокоить. Помочь. Но ей уже ничем не поможешь. И он не делает этого, ощущая позорные капли стыда и гнева внутри. Её кровь на его ботинках, и он с трудом переступает замертво упавшее тело, пока слух прорезается противным смехом Пожирателя с кривыми зубами и ненормально мечущимися в разные стороны глазами.       Ему нужно идти. Нужно найти её.       Он часто задумывался о том, почему его неприязнь к Грейнджер когда-то переросла во что-то… другое.       Другое.       Такое паршивое слово, но оно подходит как никогда. Драко пытался, пытался, блять, рассуждать как истинный аристократ и наследник магического состояния, которым должен управлять не только он, но и чистокровная волшебница… Но, чёрт, с приходом по-настоящему темных времён, когда он лицом к лицу столкнулся с Волдемортом и его тактикой, Малфой пришёл к выводу — его неприязнь была ненастоящей.       Фальшивая оболочка, сформировавшаяся под натиском Люциуса и всех волшебных правил в кругах аристократов.       Он — мальчишка, которому дороги родители.       Он — мальчишка, который боится их потерять.       Он — мальчишка с чистой кровью, которому искренне не повезло влюбиться в Грейнджер.       И язык не поворачивается назвать её грязнокровкой.       Пыль и вспышки встают перед глазами. Он умело справляется с проклятиями, летящими прямо в тело, продолжая позволять испугу и леденящему ужасу разрывать сердце.       Суматоха и паника, которые он старательно пытается игнорировать, абстрагируясь от пробегающих мимо него учеников, почти остаются позади. В голове лишь одно.       Лишь бы была жива. Лишь бы…       — Грейнджер!       Её волосы спутались на затылке, бровь рассечена, а в глазах читается самая настоящая гриффиндорская отвага. Она смешивается с блеском слёз и ненавистью. Сочится из неё как никогда раньше. Гермиона ставит блок на очередную зелёную вспышку, и та отскакивает в одну из стен, разрушая постройку. Малфой ловит себя на том, что в Грейнджер столько силы и мощи, что любой другой волшебник подавился от зависти.       В мечущихся учениках и профессорах, через стоящую в Хогвартсе пыль и летающие вспышки магии, Драко Малфой замечает лишь её. Шаги ускоряются, и он почти бежит, рефлекторно ощущая желание сплюнуть скопившееся во рту. Бежит, потому что думает, что не успеет. Крепкая хватка боязни усиливается, и он почти останавливается, когда глаза Гермионы неожиданно встречаются с его.       Драко замирает лишь на секунду, но и этого достаточно для того, чтобы Пожиратель напротив Грейнджер вновь пустил поток зловещей магии ей в спину.       Кажется, он перестал дышать.       Она реагирует сразу, не останавливаясь: уклоняется, забегая в очередной проход, оставляя Малфою лишь отблеск в темнеющих глазах.       Дальше всё ссыплется и Драко не понимает, как пускает Петрификус Тоталус в мужчину, как торопясь проходит в тот проход и как концы его туфель обдираются о валяющиеся камни. Он не замечает, как бешено бегают его глаза по темнеющему коридору в надежде уловить хотя бы миллиметр её волос или блестящих глаз.       В нос врезается запах сырости и перемешивается с тошнотой — Драко хочется выблевать из себя все органы и оставить тёмную пустоту внутри. Хотя он мог бы поспорить, такая пустота в нём уже давно.       Он вздрагивает, когда видит собственную тень за спиной. Тяжело проглатывает ком в горле, шаркая туфлями и прижимая древко к внутренней стороне ладони сильнее обычного. Так, что палочка практически отпечатывается на его коже. Малфой не чувствует больного прикосновения, потому что привыкшие к темноте глаза внимательно изучают каждый угол коридора. Липкое чувство страха скользит по его спине и противными лапами царапает кожу.       Он ощущает это почти физически.       В очередном проходе, практически в метре от него, слышится тихое шипение и бормотание заживляющих чар. Его глаза становятся стеклянными, и Драко готов поклясться, что именно сейчас его ноги приросли к блестящему черному кафелю, а слова, которые он должен сказать ей, застряли в глотке и уселись так прочно, что их и клешнями не вытащить. Он отчаянно пытается вспомнить, когда всё это началось. Когда он стал обращать внимание на неё, когда стал различать эмоции на лице Гермионы, когда стал приглядывать за тем, как она добирается до Хогвартса в ненастную погоду? Сука. Он выучил каждую черту её грёбанного лица и отдал мы миллионы галлеонов за то, чтобы хоть на долю секунды прикоснуться к её щекам.       Распускаешь слюни как долбанная второкурсница, Малфой.       Делая первые шаги, Малфой считает про себя до пяти. Так медленно, растягивая слова, думая, что так будет легче.       Легче не было. И не станет.       Гермиона сидела на небольшом стуле спиной к нему. Её футболка была задрана на боку, серая и с пятнами крови. Кудрявые длинные волосы перекинуты на одно плечо, и Малфой внимательно следит за изгибом её руки, которая так умело заживляет раны на теле. От этого ему становится не по себе ещё сильнее, чем несколько минут назад. Она шептала чары и осторожно шипела, словно испугавшись, что тут её могут застать за чем-то непристойным. Отблеск от горящих факелов аккуратно дотрагивался до её головы и до туловища, играясь с тенью.       Но даже сквозь этот гриффиндорский поток неудержимого желания отстоять своё, спасти этот чёртов магический мир и казаться в глазах окружающих примером, Малфой видел, как дрожит её спина.       Дрожь еле заметная, но прекрасно ощутимая для него самого.       Потому что в его руках точно такая же.       — Всё в порядке?       Как это глупо, Малфой. Спрашивать её о таком.       Драко хочет треснуть себе по лицу за такой вопрос и за свой неузнаваемый голос с примесью отчаяния и детского испуга.       Продолжает стоять на месте, пока до Гермионы доходит его вопрос. Она с трудом оборачивается к нему. Молчит. Рассматривает лицо Малфоя сквозь темноту. А в её глазах — удивление. Волны спутавшихся волос ниспадают на лицо, и она хмурится так отчётливо, что внутри у Малфоя разгорается неизвестное, тянущее чувство.       — Что ты хотел, Малфой?       Гермиона разворачивается обратно, продолжая залечивать раны на собственном теле. Он не видит их, но прекрасно чувствует, как ей тяжело.       Ему становится душно. Хочется растоптать в себе это долбанное молчание и заставить себя высказать всё, что кроется в самых отдалённых уголках души.       Потому что это может быть последняя ночь, когда они вот так вот вместе.       Но Драко молчит. Сдерживает дыхание и осторожно, словно она — неопознанный объект, который он может уничтожить одним лишь взглядом, рассматривает её. Подрагивающую спину, пальцы с древком, волнистые, пускай и спутанные волосы — ему хочется отрезать себе язык за все брошенные слова про «грязнокровку» или про «воронье гнездо». И ещё за тысячу подобных высказываний. Потому что Драко понимает, что был полным идиотом.       И это понимание вгрызается в его совесть, пытается выпотрошить все органы и заставить его выплюнуть весь комок желчных, отвратительных и безумных слов, сказанных в её адрес. И смотреть, смотреть, смотреть. Пока удушающая тошнота в глотке не даст о себе знать. И он бы позволил выпотрошить себе органы, но только не сейчас.       Потом.       Когда между ними уже не будет пропасти.       Перед его глазами лицо Гермионы — нахмуренное, уставшее, но не потерявшее смелости, присущей, кажется, только ей.       Малфой подавляет в себе резкие порывы желания подлететь к ней и въестся глазами в её глаза. В последнее время ему без устали хотелось разглядывать цвет глаз Гермионы, всматриваться в каждую крапинку и исследовать каждую ресницу. Он сжимает кулаки, проглатывая собственные мысли, и пытается думать рационально.       Она сильная. Она такая, мать его, сильная, что становится больно. Он видит, чувствует, ощущает собственным нутром, как эта грёбанная война делает её в разы мужественнее, как это придаёт ей уверенности в собственных действиях и надежду, что светлая сторона одержит победу. Она не сломлена. И это Драко тоже чувствует. Она — один сплошной порыв идти в бой, отстаивая свои магические права, права своих друзей и соратников. Она готова идти дальше лишь потому, что знает: они смогут.       Она сильная. А он нет.       Поаплодируй себе хотя бы за смелость сейчас стоять здесь, рядом с ней, грёбаный ты мудак.       Эта граничащая линия между собственным отшельничеством и восхищением Грейнджер бьёт Драко под дых, и он делает несколько шагов вперёд, успевая краем уха услышать топот ног в коридоре.       — Мне жаль, что всё происходит сейчас…       Гермиона выпускает воздух изо рта, проглатывая вязкую слюну. Не поворачивается, оставляя Малфоя в замешательстве. Она улавливает, как дрожит её рука, как воздух вокруг начинает наэлектризовываться, как собственное горло сжимают тиски, такие сильные и душащие, что становится физически больно издать хотя бы вялый звук. Гермиона думает, как сейчас выглядит лицо Малфоя. Дрожат ли его руки также как и её собственные? Блестят ли в глазах отблески происходящего, или его глаза такие же серые и пустые, как и обычно?       Грейнджер молчит. Безмолвное молчание ударяет его сильнее всяких проклятий и пророчеств. И тишина, повисшая между ними, начинает выбешивать и выкручивать в Малфое последние нервные окончания.       Он думает, нет, считает, что прошла грёбанная вечность перед тем, как Гермиона разворачивается и утыкается глазами куда-то в его переносицу.       — Жаль, — давит он, и голос звучит отстранённо, словно сам не свой. Словно его самого заменили, и вместо привычного ей Драко Малфоя, холодного, злого, надменного, стоит другой парень. Загнанный, уставший маленький мальчик. — Сейчас…       Сейчас, когда я понял, что кровь совершенно не важна. Сейчас, когда мы стоим на пепелище настоящего и будущего. Сейчас, когда между нами долбанные несколько лет неприязни и ненависти. Сейчас, когда ты смотришь на меня вот так вот, совершенно не по-Грейнджерски, своими охуеть какими большими оленьими глазами. Сейчас, когда я ненавижу себя за собственные суждения.       Мне.       Блять.       Жаль.       Его бьёт мелкая дрожь. Она впивается под кожу, в саму кровь и разворачивается в нём бушующим ураганом.       Эта по-идиотски жужжащая мысль о том, что это может быть их последней встречей, выводит Малфоя из себя, и он с шумом выдыхает, признавая, что он самый настоящий трус. Трусливее всех в этом ёбанном мире.       Нарцисса учила его оптимизму.       Люциус учил его холодному разуму.       Малфой учил себя молчать и не показывать настоящих чувств.       Гермионе не нужны слова, потому что в глазах Малфоя теперь не безнадёжный холод и угнетающая пустота. В нём что-то… новое. Но она не понимает, что это новое даётся Малфою болью в груди.       Топот ног в коридоре усиливается, и она ненароком бросает опасливый взгляд через его спину. Отсчитывает про себя до десяти, скользит взглядом вновь по его лицу, осматривая порез на брови, слегка грязную щёку и бледные губы.       Малфой понимает: ей нужно идти. Им нужна её помощь, а ей нужно помочь. Потому что она — незаменима.       Гермиона делает уверенные шаги вперёд, и ему кажется, что она идёт к нему. Драко сжимает древко сильнее, и ощущает, как Грейнджер касается пальцами его предплечья, прожигая там чёртовы дыры, оставляя незримые пятна гореть огнём. Шепчет, практически на ухо, тихо-тихо, но он успевает разобрать её слова, перед тем как тонкие пальцы оторвутся от кожи, а силуэт скроется в просторном коридоре позади него:       — Мне тоже жаль, Малфой.       Драко упускает её из виду, игнорируя ноющую боль в голове и на коже предплечья. Её пальцы, он мог поклясться, очертили метку змеи и черепа. Удар под дых дважды.       Ты опять не сказал.       Упустил. Её. Опять.       Блять. Коротко и ясно, безо всяких сожалеющих слов о том, какой он конченный придурок.       Небрежно пиная камень у выхода из этого небольшого помещения, и, смешивая внутри себя ярость и угнетение совести, шагает вперёд, на звуки доносившегося топота ног. Малфой знает, что действует как самый настоящий подлец и то, что она обязана знать о его этих чувствах, — выдрать бы себе глотку за то, что с ним происходит, — хотя бы потому что сегодня, возможно, решающий день в жизнях каждого, кто здесь находится.       Ни раз представляя свою дальнейшую жизнь в роли хозяина благородного поместья Малфоев, Драко всё чаще приходил к выводу, что было бы неплохо видеть рядом с собой Грейнджер. В строгом костюме или чопорном платье, которые она так любит, что сводит скулы. Всё такую же заучку и борющуюся за права эльфов. Почему-то он хотел представлять её с широкой улыбкой на лице и с аккуратно свисающими на плечах каштановыми прядями, — и, о Мерлин! — с обручальным кольцом на пальце. Обручальным кольцом их рода.       Ты такой ущербный, Малфой. Отец бы выбил эту дурь из тебя, узнав об этом.       Его мысли были такими мальчишескими и далёкими от реальности, но это было единственное, что удерживало Драко на плаву. Среди гущи тьмы, упорно пробивающейся ему в грудь. Среди многочисленных возгласов о чистоте крове и аристократии. Среди правильного и неправильного. Среди того, что он сам отчаянно считал нормальным.       Отсчётом в его сомнениях стало второе убийство в Мэноре. Драко каждый раз задерживает дыхание и прикрывает глаза, когда в воспоминаниях всплывают моменты того дня.       Эта была женщина-маггла.       Драко помнит какого цвета были её волосы. Каштановые.       Глаза — зелёные. Она умирала, глядя на него. И молила помощи. Выпрашивала своим взглядом, а он прижимался к боку Нарциссы и, поджав бледные губы, считал до ста.       Когда этот ублюдок прикончил её, Драко думал, что на этом он становится.       Сними десять очков со своего факультета.       Малфой видел ошмётки её кожи, валяющейся по всему полу гостиной, видел стекающую кровь с запястья, — которая ничем не отличается от его, собственной, — чувствовал разлагающийся трупный запах и сдерживал в себе желание выблевать ужин.       С каждым днём Драко осознавал, горячо и болезненно — он совершенно не желает придерживаться тактики того, чьё имя нельзя называть. Это было сравнимо с детским желанием устроить бунт родителям, запротестовать и надуть губы, как любил он это делать в детстве.       То были детские игры, в которых Нарцисса и Люциус часто поддакивали ему и уступали.       Сейчас далеко не детство.       Драко Малфой не мог пойти против собственных родителей. На это были миллионы причин, в которых он каждый вечер разбирался, так и не придя к единому выводу. Он — мальчишка, который во всём хотел быть похожим на своего отца. Который делал то, что считали нужным его родители. Он хотел получать восхищенные взгляды, хотел чувствовать превосходство от одного лишь произнесённого слова. Хотел ощущать, как его боится низший слой общества.       Все эти игры в поддавки и желание вырасти в глазах отца — затянулись.       Затянулись, когда он испытал жгучую боль от принятой метки.       Он не мог пойти против Нарциссы и Люциуса.       Потому что Драко любит их.       И он прекрасно понимал и понимает, что жизнь его семьи целиком и полностью зависит от Волдеморта. Драко ненавидит его. Так сильно и мерзко, что хочется раскрошить своими руками его изуродованное лицо и выплеснуть в его грудь разом все непростительные.       Салазар, ты такой слюнтяй.       Проходит около пятнадцати минут, когда Драко встречает у развалившейся лестницы Забини. Они кивают друг другу, и мулат скрывается за пеленой перед глазами Драко.       Мысли о том, что мать с отцом далеко от этого места и сейчас им точно ничего не угрожает — гложет. Гложет, но ни капельки не успокаивает. Потому что Малфой не знает, чем обернётся сегодняшняя ночь, которая кажется ему бесконечной. Тянущийся и безжалостной. Тёмный Лорд не пощадит их, если одержит победу. Нарцисса поступила правильно, думает Малфой, в Запретном лесу, таким образом спасая Поттера.       Он ставит себя на её место и понимает, что она сделала это ради него. Ради единственного ребёнка, находившегося в опасности. И он сделал бы тоже самое, рискуя собственной жизнью ради своего ребёнка. Но Лорд не станет идти на жертвы ради кого-то. И тем более не войдёт в положение Нарциссы. Ему чужды человеческие чувства, чужда боль за кого-то и волнение, сейчас он кажется Малфою безумцем и долбанным психопатом.       Его мысли возвращаются к Грейнджер. Постоянный образ в его голове — её растрёпанные кучерявые волосы, розовый блеск для губ и простая рубашка, края которой убраны в узкие джинсы. Каждый долбанный раз Малфой сохранял этот образ у себя в черепной коробке, и это было чем-то настолько личным и сокровенным, что становилось не по себе. Иногда он чувствовал себя маньяком, который жаждет заполучить желанную жертву в руки и оставить у себя навсегда. Она отличалась от тех, с кем ему приходилось быть. Амбиции и желание Гермионы всегда оставаться такой, какая она есть, поражали и восхищали его. Однажды Нарцисса сказала ему о том, что вскоре ему предстоит встретить человека, способного разрушить холодную льдину у сердца Драко. Знала ли она, что этим человеком стала Грейнджер, Драко совершенно не волновало.       Он не хотел называть это любовью.       Он не хотел называть это сумасшедшей зависимостью.       Он называл это собственной слабостью.       Эта слабость появилась неожиданно. Он определённо не ждал этого. И теперь расплачивается.       Признаться ей в том, что творилось у него внутри — означало проиграть войну самому себе.       Малфой часто думал о том, что будет, если Грейнджер узнает. Определённо, ничего. Он не хотел портить её будущее. Потому что с ним бы она не смогла существовать.       Он — Пожиратель Смерти.       Она — сторонница другой стороны.       И Драко с самого начала знал, что будет платить за всё то, что делает он и его родители. Знал, что понесёт наказание в случае победы Поттера. Знал, что его имя до конца дней будет напоминать трусость и принадлежность к числу приспешников Тёмного Лорда. Знал, мать его, что никогда не сможет встать в ряд с ней и жить жизнью человека, не носившего метку.       Малфой практически смеётся от своих мыслей. И смех этот походит на истерический. Как у его тётки.       Хотел ли он подвергать Грейнджер всеобщей травли и опасности, как только они выиграют эту войну?       Нет. Никогда.       Она бы и не стала быть с таким как ты, Малфой, смирись с этим ради всего святого.       Она вырвется в свет. Станет работать в Министерстве. Возможно, в далёком будущем займёт место Министра Магии, сделает блестящую карьеру. Заведёт семью и будет счастлива воспитывать маленьких детишек, пускай и от такого олуха, как Уизли. Драко хочет верить в то, что Гермиона Грейнджер будет счастлива через годы.       Пускай и никогда не узнает о его слабости.       Слабость по имени Гермиона Грейнджер — звучи как что-то запретное.       Отковыривая свою кровь от запачканного манжета рубашки, Малфой в очередной раз слышит крик чуть дальше того места, где он сидит. Не зацикливаясь и пытаясь уйти от этого, он хмурит брови, но очередные голоса заставляют его замереть и вжаться в этот несчастный камень.       Ему не показалось.       Кричала девчонка Уизли, а следом пронёсся обеспокоенный голос Поттера.       Драко сконфуженно поправил рукава, на пошатывающихся ногах встал, и мозг ему практически приказывал побежать со всей силы, пока в желудке скручивались неприятные комки из знакомого страха.       Это… это же не может…       Ночное небо освещало и било своим тугим синим цветом, и теперь на нём не было ни единой звёздочки. Повисла звенящая, ледяная тишина, когда Драко переступил порог главного здания Хогвартса, погруженный в эту зловещую атмосферу непонятного страха и витавшего отчаяния в воздухе.       Он не понимал, что шаги становятся неуверенными, а ноги практически превращаются в вату. Младшая Уизли вновь вскрикнула, всхлипывая и пятясь куда-то назад, отчего Драко зацепился взглядом за её спутанные огненные волосы. Поттер, сжимающий плечи девчонки, стеклянным взглядом смотрел куда-то под ноги, и практически в одну секунду вместе с Патлатым падает на колени.       Драко слышит вой девчонки.       Его легкие сжимаются так сильно, что еще один маленький вздох, и они просто разорвутся к чертям. Прорвут в нём дыру, глубокую и болезненную, заслоняя пустоту болью и горечью.       Небрежно расталкивает столпившийся народ, Драко вдыхает воздух и в один момент его мозг прекращает функционировать.       Ночное небо кидает свои блики на побледневшее лицо Гермионы, лежащей на холодной земле. Её голова покорно лежит на коленях Поттера, пытающегося так усердно привести в чувство подругу, но сам Гарри прекрасно понимает — это всё. Конец. Рон что-то отчаянно говорит Поттеру, и по его щекам текут крупные капли слёз.       Приоткрытые, — безжизненные, — глаза Гермионы смотря прямо на Малфоя.       Он не успевает сложить в своей голове мысль о том, что она мертва.       Это похоже на глупую вереницу его мыслей.       Это же ведь неправда? Да? Она же жива… и…       — Посмотри, Гарри Поттер, как из-за тебя умирают люди…       Вой Уизли. Дикие слёзы её братца. Отчаянное желание Поттера поднять её на ноги.       Его внутренности заполняются сыростью и запахом отчаяния. Драко стоит, чуть поодаль от тела Грейнджер, сейчас даже не в силах подойти туда.       Слова и мысли о том, что это всё фальшивка — улетучиваются, когда проносится отчаянный крик Гарри Поттера. Малфой видит, как тело Гермионы перемещают в помещение и дальше происходит противостояние между Поттером и Волдемортом.       У него засосало под ложечкой.       И этот грёбаный тремор в руках не угасает. Грейнджер… умерла?       Нет. Нет. Нет.       Блять.       Лёгкие по-прежнему нуждаются в глотке свежего воздуха, но он делает несколько шагов вперёд, спотыкается и падает. Кажется, раздирает колени до крови.       Плевать.       Грейнджер…       Мёртвая.       Уизли укладывает её на кафель, и Малфой первый раз в жизни хочет стереть себе память, до конца жизни оставаясь конченным эгоистом. Он всё также рассматривает вкрапления в её глазах и чувствует, как по щеке бежит одинокая слеза. В руках у Гермионы крепко зажата палочка, положение её тела достаточно обычное и он мог бы опуститься на колени и убрать волосы с её бледного лба. Прикоснуться к ранке на губе и очистить лицо от грязи и пыли.       Жизнь шутит над ним. Так прямо и убого, что он чувствует себя долбанной марионеткой в руках у дьявола.       Это больно.       Хотя нет. Ему не описать, что он чувствует. Это сравнимо с вырванным куском сердца.       Нащупывая сзади себя опору в виде стены, Драко опускается на корточки, не отрывая взгляда от Гермионы.       Серая дымка его представления о дальнейшей счастливой жизни Грейнджер плавно растворяется. Руки Малфоя сжимаются в кулаки и он с силой ударяет о кафель.       Бьет до появившихся кроваво-алых ссадин.       Его не замечают.       Он тоже ничего не замечает.       Кроме её безжизненного тела.       Грейнджер. Он миллион раз представлял, как называет её своей и прижимает к груди. Как ласково гладит по волосам и подшучивает над её ненаглядными друзьями. Как раздирает глотку в извинениях за все те оскорбления и грязные слова. Как обнимает её и целует.       Как много может поменяться за несколько часов. Как много можно потерять и обрести. Как, блять, много можно оставить. Он, например, прямо сейчас оставил кусок своего сердца здесь — глядя в пустые глаза человека, который разрушил ту льдину, что была его сердцем.       Если бы можно было вернут время назад — он бы сделал всё возможное, что могло бы уберечь её.       Но он этого не сделал.       Драко предательски воет в кулак у своего рта и кусает его практически до крови, оставляя отпечатки собственных зубов.       В одном он был прав — Грейнджер никогда не узнает о его слабости.