Недосказанный/Незаменимая

2 мая 2008 год

      В кабинете номер триста сорок восемь была гробовая тишина. Пахло кожей, ветхим пергаментом и разлитым коньяком в объёмном стакане. Тут явственно чувствовалась опустошённость и усталость. Ощущался и проскальзывающий холод из-под двери, там, где находился девятый уровень. Там всегда было холодно. Но в этом кабинете, кажется, холоднее чем на самом последнем уровне Министерства Магии. Приходящие в этот кабинет работники часто попрекали Малфоя безразличием к собственному здоровью и напоминали, что такими темпами и до Святого Мунго ни далеко.       Тишина прервалась цоканьем стекла о чёрный дубовый стол с позолоченными линиями — ему нравилось, как выглядело сочетание чёрного и золотого. Склонив корпус, Драко окидывает глазами свой кабинет и, наконец, позволяет себе расслабиться.       Первый глоток терпкого коньяка, — подарок Забини пермяком из Италии, — обожгло стенки горла, и Малфой потянулся к аккуратно нарезанным лимонным долькам в серебристом блюдце.       Привкус кислоты и горечи приятно полоснул внутренности, отчего губы мужчины, до этого находившиеся в напряжении, на мгновение приподнялись в полуулыбке.       Двенадцать минут назад он аппарировал из тайной штаб-квартиры в Ирландии в свой кабинет, и, быстро распрощавшись со своим напарником Хейзелом, закрылся тут. По правде, Малфою нравилось работать с парнишкой, тот только вернулся с обучения, которое проходило в Болгарии, и из него выливался энтузиазм и ярое желание работать на этом месте.       Скорчившись, Драко двумя пальцами обхватывает оправу очков и бережно укладывает их перед собой. Зрение было совсем ни к чёрту. Утром им сообщили, что на севере Ирландии найдет тёмный артефакт, который требует того, чтобы лично Малфой осмотрел его. Наверное, потому что Драко Малфой лучше остальных разбирался в артефактах, пропитанных тёмной магией. Он мог почувствовать это, лишь взглянув на предмет. Темнота так отчётливо и плотно проникала в саму сущность Малфоя, когда он работал над такими заданиями, что становилось страшно.       Он вспомнил события прошлого, когда тёмный артефакт в виде проклятого ожерелья были для него чем-то вроде признака могущества. Ты имеешь с этим дело — значит, ты не такой уж и бездарный. Тогда, в Хогвартсе ввели повышенные меры безопасности, и Драко не удалось выкупить ожерелье в «Горбин и Бэркес». В тот год Малфой впервые использовал непростительное в виде Империо, наслав на мадам Розмерту. И тогда, в баре «Три метла», мадам Розмерта совсем не подозревала, что становится сообщником ужасного действия Драко Малфоя.       Ему было искренне жаль спустя много лет. Жаль, что использовал безобидную ведьму в корыстных целях. Но тогда это казалось правильным.       Должным.       Третий год Драко Малфой работает невыразимцем в Отделе Тайн Министерства Магии.       Третий год Драко Малфой ежедневно сталкивается с тёмной магией артефактов лицом к лицу, и теперь это кажется ему обыденностью и работой, которая приносит стабильный доход. Если признаться, Драко по сей день думает, как Кингсли позволил ему приступить к должности невыразимца и занять кабинет на девятом уровне, рядом с которым находился Зал Пророчества. Может, дело было в том, что Драко действительно хорошо показал себя в работе Конфедерации магов, куда пришёл через два года после войны. Или дело было в его познаниях, которые касались исключительно тёмной магии. Быть может дело было в его характере и мировоззрении, которые поменялись за время его отсутствия в Лондоне после финальной битвы. Драко хотелось бы узнать истинных целей Кингсли, но он лишь выслушал его нарекания и слова о том, что такой молодой и опытный специалист заслуживает получить место в Отделе Тайн и практически каждый день аппарировать из одной точки мира в другую.       Драко думает, что он повзрослел.       И дело даже не в том, что он носит очки с чёрной оправой и тонкими стёклами; дело даже не в идеально выглаженных костюмах с дорогими запонками. Строгий взгляд, слишком спокойное лицо и ровный тембр голоса — всё это совершенно не относится к взрослению.       Он повзрослел там, внутри.       Малфой помнил себя мальчишкой, который завидовал Поттеру и пытался угодить отцу. Он помнил себя с открытым ртом и вырывающимися из него словами о чистоте крови и грязнокровках. Он помнил себя, сидящего за огромным прямоугольным столом в гостиной Мэнора, с горящими глазами слушающего отца и его речи о том, что с приходом Воледморта магический мир будет сильно изменён.       Анализируя свои мысли в те годы, Драко часто приходил к выводу, что был совершенно бесхребетным человеком, готовым опуститься на колени перед людьми, сильнее и могущественнее него, лишь бы спасти свою задницу.       Он не винил себя.       Потому что даже сейчас, думая о том, что можно было бы сделать ему — шестнадцатилетнему мальчишке с клеймом Пожирателя Смерти и заданием убить Дамблдора, — очевидно, ничего. Тёмный Лорд убил бы сначала родителей, а потом и его самого. Или, будучи сумасшедшим фанатиком, оставил бы Драко в живых и велел наблюдать за тем, как остальные Пожиратели убивают и истерзают тела невинных людей перед его глазами.       Каким бы повзрослевшим он ни был, всё равно боялся смерти.       Когда закончилась война, Люциус сказал ему, что Министерство спишет с них несколько тысяч галлеонов и они отправятся на Мауи наслаждаться красотой природы и вдыхать чистый воздух у берегов Тихого Океана.       Они откупились, заплатив Министерству штраф в размере пяти с половиной тысяч галлеонов и, под настойчивым предлогом Кингсли о временном пребывании в другом месте, отправились на остров Мауи.       Ему, по правде, было глубоко плевать, потому что вместо сердца была необъятная черная дыра, засасывающая все остальные эмоции, оставляя после себя чувство подавленности и отвращения.       Драко ходил по жёлтому песку и думал о том, что было.       Анализировал. Анализировал. Анализировал.       Столько, мать его, анализировал, что под конец каждого дня голову разрывала жгучая боль, а руки дрожали также, как и у местных пьяниц.       Нарциссе нравился Мауи. Это, пожалуй, было каким-то проблеском маленького света в темнеющем тумане, в котором погряз Драко.       Высокие горы, глубокие зеленые каньоны, стремительные водопады, удивительные белые и черные пляжи, джунгли полные жизни — это невероятные красоты Мауи.       Природная красота, её тропические прелести, множество возвышающихся пальм с фруктами, живущие люди и их странные традиции — смогли лишь на несколько месяцев окунуть Малфоя в другую жизнь. Жизнь, в которой не было магии, — удивительно, как Люциус не выплескал из себя всю желчь и находился рядом с магглами два года! — в которой по утрам слышишь чудные пения здешних птиц и ругательства местных жителей на смешном языке; вдыхаешь приятный океанский бриз и, растворяясь в созданной реальности, забываешь. Или пытаешься забыть.       Драко, находясь в небольшом бунгало и держа в руках тропический фрукт, считал это неправильным. Его грызла совесть и сжирали собственные мысли.       Его бледная кожа даже на миллиметр не порозовела, кажется, стала более холодной и мертвецки белой. Волосы отросли чуть ниже плеч и теперь Драко сильнее походил на измученного жизнью Люциуса. Он не понимал, ненавидит это сходство или питает к нему что-то похожее на разочарование. Вытянувшись в росте, Драко с сожалением смотрел в глаза матери каждый раз, когда она пыталась отвлечь свои трясущиеся руки перебиранием перламутровых камней или когда брала в руки кисть и делала своеобразные мазки по выцветшему пергаменту.       Ему было больно видеть, как Нарцисса Малфой — некогда холодная и надменная, с гордо выпрямленной спиной и приподнятым подбородком, теперь куталась в поношенную серую шаль и сгибалась над маленьким фолиантом так, что Драко практически видел, как выпирают её кости через одежду.       Ему было больно смотреть на Люциуса. Малфои славились богатством, настоящей аристократией, бледной кожей и платиновым цветом волос. Холодные, всегда под плотной маской превосходства и возвышенности над остальными. И когда Драко Малфой смотрел на пожелтевшую кожу своего отца и на то, как липли его серые волосы к лицу, то думал — Малфои уже не Малфои.       Война ударила и разломила родительскую любовь, это Драко тоже видел. И от этого ему тоже было безгранично больно. Они разговаривала друг с другом лишь за приёмом пищи, в остальное же время Драко видел, что между ними повисла плотная тягучая субстанция, которая не даёт возможности даже посмотреть друг на друга. Нарцисса ходила на вечерние прогулки с местной жительницей Майей, и оттуда Драко узнал, что женщина тоже питает страсть к цветам, и та даже показала Нарциссе свой экзотический палисадник с невероятными бутонами, разных расцветок и размеров. Жительница Мауи каждый вечер приглашала Нарциссу к себе в небольшой по размеру дом для того, чтобы вместе копошиться в стеклянном и душном палисаднике. Таким образом, Нарцисса уходила из реальности, существуя лишь с цветами и их запахом, который она вбирала до хруста в костях.       Люциус же пропадал в ночных пабах и приходил лишь под утро, молчаливый и угрюмый. Кто бы мог подумать, что сам Люциус Малфой будет хлестать дешёвое маггловское пойло и делить своё время с магглами!       Драко чувствовал, что родители винят себя. В том, что вовремя не сумели отступить. В том, что не смогли уберечь единственного сына от принятой Метки Пожирателя Смерти. Они винили себя во многом, но старательно скрывали эту скованность и сожаление в глазах.       Они скрывали — он замечал.       Каждый раз.       Каждый день.       Что бы он сказал им? Не волнуйтесь, что было, то прошло. Мы начнём новую жизнь и будем прежними Малфоями. Мы обошли Азкабан и теперь можем продолжать аристократический род и наслаждаться жизнью чистокровной семьи.       Это была бы самая искренняя ложь, которую он когда-либо говорил.       Они бы не начали новую жизнь, стерев старую из своей жизни легко и неповинно. Они бы не стали прежними Малфоями, как минимум потому, что истинные Малфои не общаются с магглами. Чистота крови была так не важна, что Драко становилось не по себе от одной лишь мысли, что раньше этот критерий являлся для него самым важным в общении с окружающими его людьми.       Поэтому Драко молчал, каждый раз наблюдая за их лицами.       Спустя два года после их пребывания в Мауи, Люциус отправился в поместье, где первое время жил и Драко. Нарцисса посчитала нужным остаться на острове, и Драко поддержал её лишь потому, что там она могла не вспоминать прошлое и жить спокойной жизнью. Люциус же был против, ссылаясь на то, что Малфой-Мэнору нужна рука хозяйки и что её решение остаться там — эгоистичное. Спустя несколько перепалок, он уступил Нарциссе.       Каждые выходные она отправляла по маггловской почте фотографии, которые казались ему странными — они не двигались и пахли старым пергаментом. На них она улыбалась, держала в руках огромные охапки с цветами: красными, фиолетовыми, жёлтыми и даже чёрными. На заднем плане всегда виднелся океан или небольшое стеклянное сооружение, которое теперь стояла около их бунгало. Я решила, что было бы неплохо сделать и свой собственный палисадник, чем бегать к Майе. Нарцисса уже не выглядела такой подавленной и уставшей, какой была в первые месяцы их проживания на Мауи. На её щеках появлялся заметный румянец, и спустя ещё полгода она стала распускать полосы и подкрашивать глаза.       Он был рад, что Нарцисса приходит в себя.       Драко не хотел думать, что это созданный облик, для того, чтобы они с Люциусом поверили в то, что у матери всё хорошо. Малфой старался внедрить в свой мозг то, что она действительно смогла найти спокойствие.       Люциус продолжал пить, и спустя ещё несколько месяцев Драко переехал в квартиру около Министерства.       Он прошёл курсы в отделе Конфедерации магов, куда был устроен благодаря Кинглси, нашедшем его в одном из маггловских ресторанов. Ещё через пол года он встал в один ряд с рабочими Министерства.       Его жизнь стала течь быстрее, чем обычно.       Пускать сопли и раздумывать над прошлым — постепенно выходило из его ритма жизни, и было некогда разъяснять и раскладывать в своей голове собственные поступки в прошлом. Он стал интересоваться маггловскими видам спорта, и успел побывать вместе с Забини на чемпионате мира по футболу, который проходил в Италии. Ещё будучи мальчишкой, Драко питал страсть к изысканным вкусам чая, и, уже в двадцать два года стал коллекционировать разные сорта — китайские, японские, вьетнамские, индийский дарджилинг. Он мог узнать по одному лишь запаху — красный или жёлтый чай перед ним в фарфоровой чашке. Это занятие стало для него таким собственническим и личным, что даже Нарцисса первые месяцы не знала, что её сын стал поистине искусным коллекционером. Позже, через специальную почту она отсылала ему собранные ею же травные листья и писала на бумаге своим не изменившимся почерком названия и то, от для чего их требуется принимать. Драко трогала эта забота, и такие подарки он хранил в отдельном отсеке своего платяного шкафа в квартире на окраине Магической Британии.       Рабочие дни в Министерстве затягивали Малфоя, и даже косые взгляды со стороны рабочих других отделов ни мешали ему делать то, что отвлекает. Делать то, что приносит ему хоть какую-то толику радости.       Их фамилия прославилась настолько, насколько это было возможно. И даже два года, проведённые без магии и на другом континенте мира не дало людям возможности успокоиться. Он слышал, видел, чувствовал как на него смотрят. Как обсуждают его внешний вид и как некоторые осуждают и не понимают Кингсли, решившегося на такой шаг — бывший Пожиратель Смерти в отделе Конфедерации.       Он знал, что их прекрасно интересует, скрывается ли под его пиджаками и рубашками это грязное клеймо, которое ассоциируется с тьмой и предательством.       Ему хотелось выкрикнуть на всё Министерство о том, что Метка по прежнему на месте.       На месте: с некоторыми шрамами от его же ногтей, потемневшая и иссохшаяся. Но всё тут же — на предплечье, на его теле, в его крови.       В чистой, мать его, крови.       Драко существовал. И этого было достаточно.       Приходил после работы в скромную квартиру, раскладывал новые документы, штудировал их и формировал нужные папки. Разбирал коллекцию чая. Читал старые рукописи, фолианты и обычные маггловские книги. По выходным заглядывал в бар с Забини и Ноттом, которые, к слову, были не в восторге от тихой жизни Малфоя.       Драко полюбил маггловскй коньяк с лимоном и виниловые пластинки, которые однажды показал ему Тео.       Он выстроил в своей голове плотную кирпичную стену, за которой были хоть какие-то напоминания. Иногда, средь темнеющей ночи и сквозящего холода эта стена мгновенно рушилась, но он умело затыкал в себе эти порывы оставить ею разрушенной и позволить себе разглядывать острые осколки прошлого.       Раз за разом Драко Малфой восстанавливал эту стену, и каждый раз она становилась плотнее.       Летом, две тысячи шестого ему сообщили о скоропостижной кончине Люциуса Малфоя. Целитель объяснила, что организм его отца был разрушен ещё до того, как они вернулись с Мауи, а злоупотребление алкоголем добивало его. Целенаправленно, никак иначе, Люциус не обращался за помощью и позволял своего мозгу и остальным органам разрушаться. Когда проходили захоронения, в фамильном склепе Драко не проронил и слезинки. Ему было больно, но он не плакал. Держал в руках серебренной кольцо с гравировкой буквы М, и, перед тем как натянуть это кольцо на Люциуса, крепко сжал его холодную руку, замечая множества морщин на лице. Как ударом тысячи ножей по оголённому нерву. Прилетевшая с острова Нарцисса плакала, уткнувшись Драко в плечо. От неё всё также пахло цветам и собственным запахом, который ребёнок вбирает от матери ещё в младенчестве.       В тот день Нарцисса сказала, что жалеет о том, что они с Люциусом не были близки несколько лет.       Драко ничего не ответил, и они поспешили в поместье, чтобы подписать бумаги о последующем наследстве.       С тех пор Драко Малфой являлся наследник поместья Малфоев и несколькими тысячи галлеонов в банке.       С тех пор он бывал там несколько раз.       Слишком больно находиться в месте, которое казалось тебе домом.       Которое оставило там след темноты и смерти.       Спустя время Драко стал замечать за собой странную способность относиться ко всему снисходительно и холодно. Его лицо, покрытое в мелких морщинах у глаз, теперь было поистине взрослым и уставшим. Очки, которые он носил второй год являлись для него верным помощником в изучении документов и разных статей. Подстриженные платиновые волосы стали жёстче и непослушнее. Он занимался квиддичем и входил в клуб любителей вместе с Забини и Ноттом. Благодаря этому ещё сильнее вытянулся в росте и стал шире в плечах. Драко не обращал внимания на заигрывающие взгляды девушек и женщин, имея под рукой постоянную партнёршу в виде Астории Гринграсс. Она работала в Отделе Правопорядка и была совсем не против таких отношений. Обычно, встречаясь по понедельник, средам и субботам — они нежились в объятьях друг друга и рассказывали новости с Министерства.       Драко не любил её.       Астории нравился секс с ним и умные разговоры в три часа ночи.       Они встречались на нейтральной территории в виде отеля или пабов, где их точно никто не смог бы заметить. Астория умела слушать и молчать, когда нужно. Она была ласкова с ним и нежна настолько, насколько могла себе позволить. Нарцисса, узнав об их связи, единожды обмолвилась, что Гринграсс могла бы стать миссис Малфой.       Драко сказал, что этого не будет. Нарцисса больше не заводила разговор на эту тему.       Он становился молчаливее и сторонился разговаривать о своей жизни с чужими людьми. Вежливый и галантный, Драко являлся в глазах у девушек обсуждаемым объектом. Как жаль, что это было последнее, о чём он мог мечтать.       Его маленькая слабость осталась при нём.       Все десять лет.       Десять лет он вспоминал. Воссоздавал образ в голове, наслаждался тем, что она с ним — в его иллюзии, но с ним. Улыбается, машет рукой с испачканными чернилами пальцами и зовёт к себе. Умиротворённая, тёплая, спокойная.       Первое время Драко думал, что сможет отвлечься и полюбить кого-то другого. На острове его окружали девушки с присущими им пышными формами и великолепными личиками, но все их лица растворялись в один сплошной серый комок, а тела были слишком примитивными и доступными. С ними не было о чём разговаривать. Сломанный английский с акцентом раздражал Драко, и каждый раз он уходил от разговоров быстро и уверенно.       После, Малфой считал, что нужно переболеть. Он думал, что намеренные воспоминания о Грейнджер будут делать ему больно и таким образом организм решит, что с него хватит. Это было напрасно, потому что каждое воспоминание, связанное с ней — отдавалось теплом в его груди и трепетом в лёгких.       Далее Драко предположил, что нужно оставить всё как есть.       Малфои являлись однолюбами.       Он знал про это.       И делать что то с этой слабость, — любовью, — было бессмысленно.       Пускай она останется там, куда залезла много лет назад. Пускай её внешность будет успокаивать Драко лишний раз. Пускай так и будет этой слабостью.       В Министерстве, сталкиваясь с Поттером, работающим в Аврорате, Драко мимолётно здоровался с мальчиком-который-выжил-тысячный-раз-подряд. Между ними уже не было ненависти. Они повзрослели, и утрата Грейнджер сказалась на Гарри: после того, как прошли её похороны на одном из маггловских кладбищ, Поттер несколько недель сидел в Норе и отказывался от еды. С ним была девчонка Уизли, ставшая несколько лет спустя миссис Поттер. Насколько мог знать Драко, у Поттера двое детей. Девочку, родившуюся три года назад назвали Гермионой.       Рон Уизли жил в Ирландии и играл в национальной команде по квиддичу. В одном из интервью было сказано, что в 2005 году мистер Рональд Уизли женился на ирландке по имени Нэнси Моррен.       Каждый справлялся с утратой Грейнджер по-своему.       Смерть Гермионы стала для Поттера мощным потоком ненависти к Волдеморту.       Сегодня ровно десять лет после победы во второй Магической Войне.       Драко делает огромные глотки терпкого напитка и запрокидывает голову назад, смотрит на тёмный потолок с летающими свечами и глупо улыбается.       Потянувшись к деревянной ручке шкафчика, он отрывает его и, не глядя, быстрым движением руки достаёт предмет, который узнал бы на ощупь среди тысячи других.       Потрёпанная, местами порванная колдография. Она едва закрывает половину его ладони, но и этого хватает, чтобы Драко чувствовал тёплую вибрацию от колдо.       Там запечатлена Грейнджер, в ужасном гриффиндорском шарфе со сползающей на глаза серой шапкой. Вокруг неё кружатся огромные хлопья снега, на заднем фоне поблескивают огни Хогсмида — это колдо он нашёл на пятом курсе, когда она случайно выронила его из своей сумки.       Большим пальцем он очерчивает её растрёпанные на ветру волосы и давит в себе улыбку. Ему хочется вдохнуть в себя то счастье, которое излучает Гермиона с колдографии.       — Сегодня ровно десять лет как тебя не стало, Грейнджер, — тянется пальцем к её лице и аккуратно, словно это не кусок зачарованного пергамента, а дорогой фарфоровый сервиз — гладит её щеки и ногтем очерчивает губы. — Я скучаю… да, как бы сентиментально это не звучало, — он жует свои губы до покраснения и смаргивает нахлынувшие слезинки. — Пускай ты об этом никогда не узнаешь, но я люблю тебе. Спустя херову тучу лет я говорю это, слышишь, Грейнджер, я люблю тебя.       Его горло сковывают кольца боли и наступившего смятения.       Она не слышит. Она не услышит. Она уже не узнает.       Он глотает коньяк быстро, не закусывая, прижимая ко рту собственное запястье.       — Я не хотел, чтобы так вышло, слышишь? — ему хочется разодрать руки в кровь и выплеснуть себе в лицо ледяную воду, лишь бы обеспокоенное сердце перестало тарабанить по рёбрам. — Я сожалею о том, что был в твоих глазах ничтожеством, которое выхвалялось чистотой своей крови. Если бы ты знала, как мне тошно от того… я, блять… — он дышит нервно и остервенело, со стороны кажется, будто Малфой сошёл с ума. — Я делал то, что мне говорили. Я был трусом, который не достоин того, чтобы даже находиться рядом с тобой. Ты не узнала, и я рад этому. У нас бы всё равно ничего не вышло, — он мычит, прикусывая нижнюю губу до крови. Зажмуривает глаза и позволяет нескольким слезинкам скатится по бледной коже. — Но ты заслуживала этой жизни. Больше, чем я.       Внезапный стук в кабинет Драко осел в его ушах неприятным скрежетом. Он напряг челюсти и тыльной стороной вытер слёзы.       — Добрый вечер, Малфой.       Когда тяжёлая чёрная дверь закрылась, Драко кинул быстрый взгляд на зашедшую Пэнси Паркинсон.       Она — воплощение женственности и невероятной стойкости. Это Драко понял лишь в осознанном возрасте. Её родителей отправили в Азкабан, имущество забрали, оставив лишь небольшой домик в одном из районов Магической Британии. После войны Пэнси закрылась в себе и стала работать в одном непопулярном журнале, где подробно и с интересом расписывала последние тенденции моды. Драко читал её статьи и удивлялся тому, что в учебное время девушка явно не блистала своим умением высказываться по поводу таких тем. Спустя время её устроили в Министерство — помощником главного редактора Ежедневного Пророка. Малфой не знал, являлось ли и трудоустройство Пэнси благотворительностью Кингсли, но был рад, узнав о том, что Паркинсон работает на несколько этажей выше.       Точнее, Пэнси Нотт.       Став миссис Нотт три года назад, Пэнси заметно расцвела и излучала женскую энергию так уверенно, что все женщины в её отделе задыхались от негодования.       Она всегда выглядела словно с иголочки: выглаженные пиджаки и брюки по последнему писку моды; строгие платья; юбки и рубашки с удлинёнными рукавами. Она носила туфли на небольшом каблучке и использовала дорогие французские духи, которые привозил Нотт с командировок.       Но Драко знал, какой самый больной шрам внутри у неё.       Пэнси не могла иметь детей. Целитель из Мунго с горечью сообщила, что это родовое проклятье, которое передаётся через несколько поколений. Над её аурой висело тёмное клеймо, не позволяющие забеременеть и вкусить все прелести материнства.       Тогда, решив не сдаваться, Пэнси стала посещать детские приюты и дарить свою помощь и поддержку детям, нуждающимся в этом.       Все видели её облик — сильная, уверенная в себе. И лишь некоторые знали, что каждый вечер она рыдает на плече своего мужа так громко, что приходится закусывать кожу на руках.       — Что с тобой, Драко? — обеспокоенно спрашивает она, разглаживая руками строгое чёрное платье с приоткрытым декольте, после присаживается напротив Малфоя. — Тео пытался связаться с тобой, но, видимо, всё было тщетно.       Он кивает, взмахивая палочкой, и ставит перед ней наполненный до краёв стакан с коньком.       — Выпей со мной, Пэнс.       Подозрительно вглядываясь в его лицо, она аккуратно приподнимает стакан с алкоголем и делает несколько глотков. Проглатывает жидкость, не сморщившись.       Её волосы уложены в строгую причёску, и чернота поблескивает, переливаясь с мерцающими свечами.       Пэнси замечает в ладони Малфоя колдографию. Она не подаёт вида, как замирает её сердце, и с опаской смотрит на скривившиеся губы Драко.       — Я всегда знала, что ты что-то чувствуешь к ней.       Драко показалось, что в воздухе внезапно кончился весь кислород.       — Что?       — К Гренйджер, — она делает ещё несколько глотков и выпрямляет спину. — Я видела, как ты смотрел на неё.       — Это было так заметно, да? — горько хмыкает он.       — Для остальных возможно и нет, — голос Пэнси мягкий, убаюкивающий. Она складывает тонкие кисти рук на стол и пронзительно выстреливает зелёными глазами в лицо Драко. — Я слишком хорошо знаю такие взгляды, Драко.       — Почему же ты молчала?       — Я чувствовала, что тебе будет хуже, если кто-то узнает.       — Что же, я…       Голос Драко срывается на полуслове.       Он опускает голову на сложенные руки и сжимает пальцами волосы. Горло вновь жжёт от наступающих эмоций.       — Будет легче, если ты выговоришься.       Пэнси пристально следит за тем, как тяжело поднимается и опускается его грудь. Потом, рефлекторно потянувшись к нему через стол со стопками листов и набросков, сжимает его ладонь:       — Я пойму. Я всегда тебя понимала.       Глаза Драко — пропасть, которая затягивает. Она видит в этой пропасти его самого, молящего о помощи, пытающегося выкарабкаться.       — Я не знаю, Пэнс… это, это убивает меня. Я думал, что со временем всё забудется и я перестану каждый грёбанный раз вспоминать то, как она смеётся или плачет. Как она веселиться со своими дружками и помогает им с домашним заданием. Как хмурится, или как недовольно ворчит на кого-то, — Драко дрожит. Его волосы по-прежнему смяты в собственных кулаках. — Потом я вижу её во время войны: упрямую, храбрую, смелую. Я бы хотел быть таким же смелым как она, Пэнс… потом я вижу её у себя дома, плачущую и беспомощную. Я ничего не смог сделать. Ни-че-го. А потом… она… блять.       Залпом выпивает остатки алкоголя и резко поднимается с места. Его рубашка растёгнута на несколько пуговиц, в глазах мольба о помощи и боль, которая, словно по воздуху передаётся в лёгкие Пэнси.       — Я не сказал ей о том, что любил… люблю, это уже так, сука, не важно.       — Послушай, Драко, — говорит Пэнси, вставая с места. — Пока твоя любовь к Грейнджер остаётся тут, — она подходит к нему и аккуратно прикасается к груди, где бьётся сердце. — Ты не должен забывать о себе. Ты должен жить и помнить, что способен на любовь. Что ты — живой. Ты обязан жить ради неё, Драко, иначе никак. Ради памяти о ней.       Он смотрит стеклянным взглядом.       Ему так больно, что Пэнси тянется к нему руками и обнимает за шею, слушая на ухо тяжелые выдохи и вдохи.       В ладони по прежнему старая колдография.       И теперь эту слабость Драко Малфой делит не один.