Цукими Мацури

Лучи вечернего солнца проникали сквозь листья высоких деревьев, золотом заливая небольшие полянки с зеленой, еще влажной после дождя травой. На одной из такой полянке, достаточно укромной, чтобы никто посторонний не смог потревожить уютную атмосферу, под могучей, высокой раскидистой елью, лежал, растянувшись во весь свой рост лис. Рыжую голову он положил на сложенные передние лапы. Янтарные глаза внимательно следили за маленьким черненьким блестящим комочком, который увлеченно играл с упавшей шишкой, недалеко от родителя. Лисенок увлеченно толкает шишку лапой, и она, ударившись о камень, прилетает рыжему лису прямо по макушке. Кицунэ на это недовольно фыркает, а черный комочек ловко, в два своих маленьких прыжка подбегает к папе и, виновато прижав пушистые ушки к голове, тычется своей маленькой мордочкой в родительскую шею. Старший на это одобрительно урчит, передней лапой ближе прижимая к себе детеныша, розовым шершавым языком касаясь пушистой маленькой щечки. В его янтарных глазах столько нежности, тепла, доброты и любви к этому черному, такому родному комочку шерсти, что она не умещается внутри, выплескивается в виде мягких и игривых касаниях языка, в легком покусывании маленьких ушек, и тихом, убаюкивающем урчании. Лиран лишь месяц назад научился оборачиваться в лиса, и все свое свободное от домашних дел, поручений, и деловых встреч, на которые в качестве переводчика его все еще таскает с собой Кенто, Юнги проводит с сыном в укромных уголках леса, помогая привыкнуть к сущности зверя. Маленький альфочка, от природы смышленнее, чем многие дети его возраста, быстро схватывал все на лету, но некоторые проблемы с обращением все же присутствовали. Мин по всякому старался ему помочь, объяснить, научить, но это было не так легко. Лиран мог в любой рандомный момент переброситься из волка в человека, и контролировать это у него не получалось. Самое странное, то, что из человека в волка он всегда перекидывался по своей воле. Почему же в звериной форме он перебрасывается, оставалось непонятным. Свое первое обращение кицунэ хорошо помнил, и с такими проблемами не сталкивался. Поэтому, как и чем именно помочь сыну, омега не знал, но поддерживал маленького альфочку, как мог, чтобы он не переживал из-за этого. Черный лисенок прищуривает свои темные глазки-бусинки, в которых озорные искры переливаются, прижимается грудью к траве, и прыгает родителю на спину, принимаясь зубками покусывать чужое большое темно-рыжее ухо. Юнги на это лишь урчит, стряхивает сына с себя и принимается валять его по траве, играясь. Лиран беззлобно рычит в ответ, пытаясь увернуться. И ему это удается, он вскакивает на лапки и хрипло посмеиваясь, убегает в кусты. Кицунэ, зараженный весельем младшего вскакивает и бежит за сыном, который перепрыгивает маленький ручеек, уносясь глубже в лес. Мин лишь поражается скорости младшего, и со всех лап несется за ним. Краем глаза подмечая, что местность уже не так хорошо ему знакома. Тревога поселяется в его груди, разливаясь ядовитой жидкостью. Веселье пропадает, и сейчас кицунэ прибавляет в скорости, лишь бы догнать свое чадо. Чем дальше он бежит за маленьким черным пушистым хвостом, мелькающим впереди среди пней травы и кустов, тем сильнее начинает переживать. Потому что они уже далеко ушли от территории, на которой чаще всего бегают кицунэ их района. Лис поднимает рыжую морду и негромко, тревожно воет, пытаясь позвать своего сына, сказать о том, что дальше бежать может быть опасно, и что им уже надо возвращаться домой. Лиран улавливает зов папы и оборачивает мордочку назад, совсем не следя за дорогой. Все происходит так быстро, что маленький лис не успевает среагировать. Он с разбегу врезается во что-то, хотя вернее будет сказать, в кого-то мохнатого и намного больше, чем сам маленький оборотень, который кубарем откатился в противоположную сторону, стукнувшись о дерево, стоящее рядом Кицунэ на ходу перекинулся в человека, очевидно, от страха, и теперь под высоким деревом, среди вылезших из земли корней сидел, сжавшись в комочек, трехлетний мальчишка, с спутанными черными волосами, в которых застряли от катания по земле травинки и листочки, и смотрел глазами, внутри которых плескался нескрываемый страх, на большого темно-серого волка. Волк глухо зарычал, обернувшись на нарушителя его покоя, с неким удивлением увидев перед собой мальчишку в человеческом облике, хотя точно ощущал, что во время столкновения, мальчишка был обращен в зверя. Слишком сильный, ярко выраженный запах горького кофе, окутал все на расстоянии нескольких десятков метров, а зеленовато-коричневые глаза, смотрели я дикой, необузданной яростью. Дело плохо. На поляну между еще больше сжавшимся под тяжелым запахом взрослого альфы мальчишкой и вервольфом выскочил рыжий лис, заслонив собой сына. Кицунэ угрожающе зарычал и обнажил белоснежные острые клыки, ниже приседая на лапы, готовый в любой момент кинуться на защиту ребенка. Юнги было страшно. Потому что перед ним стоял взрослый, огромный вервольф, у которого, судя по острому запаху гон. Все знают, что во время гона альфы-оборотни опасны, когда обращены в зверя. И шансов, даже не выйти победителем, а остаться живым в схватке с таким сильным зверем у Мина очень малы. Однако, отступить он не может. Только не сейчас, когда за его спиной сидит перепуганный сын. Омега лихорадочно пытается найти выход, придумать хоть что-то, лишь бы спасти Лирана. Даже если он попытается напасть на вервольфа, чтобы задержать его, мальчишка не сможет убежать далеко, а как только оборотень расправиться с ним, обязательно догонит. И убьет. В этом нельзя было сомневаться, звериная, дикая, первобытная жажда ярким пламенем горела, искрилась в глазах волка. Он не собирался отступать. Наоборот, вервольф сделал шаг вперед, и зарычал в ответ, обнажив клыки. Они были намного больше, чем у лиса, и Юнги фантомно уже чувствовал, как они впиваются в его горло. Противный холодок пробежал по шкуре, заставляя шерсть вздыбиться. Однако, кицунэ старался не показывать противнику ни страха, который сковывал все внутри айсбергами, ни паники, которая медленно подкатывала к горлу, протягивала свои мерзкие щупальца к мозгу, желая им завладеть. И один Бог, знал, сколько сил и самообладания требовалось, чтобы твердо стоять на лапах, а также, чтобы голос не дрогнул. Лиран за спиной негромко всхлипнул, и волк, дернув ушами, лишь шире раздвинул губы, демонстрируя оскал, и рыкнув, кинулся на лиса. Кицунэ ринулся вперед на перерез вервольфу, рыкнув на сына, очень надеясь, что мальчишка поймет его правильно. Волк собирался прыгнуть на одну из своих жертв, чтобы привалить своей тушей к земле, однако, лис оказался быстрее, нырнув под противника и ударив плечом в грудь, тем самым, повалив зверя на бок. Не дожидаясь, пока он поднимется на лапы, Юнги кинулся следом, целился в горло, но смог вонзить зубы лишь в плечо, альфа успел увернуться, и схватив лиса за переднюю лапу, с силой рванул, стряхивая с себя лиса. Юнги разжал челюсти, взвыв от боли, и оторвался от окровавленного плеча, оставив на нём несколько глубоких, рваных ссадин. Омега ударил с размаху волка по морде свободной лапой, оставив на щеке несколько царапин, пытаясь освободить свою конечность, и как только, волк разжал клыки, отпрыгнул в сторону. Краем глаза он увидел черный хвостик, мелькнувший в кустах. Лиран правильно понял родителя и убежал, как Мин и хотел. Если кицунэ удастся выиграть для сына время, то он сможет убежать. Вервольф кинулся на омегу и они кубарем покатились по поляне, рвали когтями друг другу шерсть, оставляя глубокие ссадины, кусались, целясь в горло противнику, отбиваясь при этом от чужих клыков. Юнги удалось приложить волка головой о камень, лежащий на земле, и оборотень ненадолго потерял ориентацию. Мин выпутался из захвата чужих лап и рванул со всех сил прочь, понимая, что не сможет в этой схватке одолеть вервольфа. Но, не успел он добежать даже до края поляны, как его схватили за шкирку и швырнули в близстоящее дерево. Сильно ударившись головой о твердый, толстый ствол, Мин мешком упал на землю, выбив тем самым, кажется, весь воздух из легких. Омега с трудом поднял морду и встряхнул головой, пытаясь прогнать шум в ушах. В глазах двоилось, но он видел, как волк решительно наступает на него, обнажая окровавленные клыки и угрожающе рыча. Мин поднимается на лапы, чувствует, как переднюю простреливает боль, но не подаёт виду, голова идет кругом, но лис все равно решительно принимает боевую позу, намереваясь и дальше продолжать неравную по силе схватку. Сзади волка мелькает черная маленькая тень, которая смело кидается вперед, кусая вервольфа за заднюю лапу. Волк подскакивает от неожиданности, оборачивается и дергает несколько раз лапой, стряхивая с нее черного лисенка, отчего Лиран, тоненько взвизгнув, снова кубарем летит в сторону. Юнги с яростью кидается на отвлёкшегося зверя, зубами впивается куда-то ему в районе холки, рвет шкуру, оставляет ссадины своими когтями, совсем не замечая ничего вокруг. Он дерет, рычит, захлёбываясь чужой и, кажется своей кровью, потому что оборотень не остается в долгу, отвечает ударами тяжелых лап, сильными укасами, куда придется, стараясь отбиться от обезумевшего лиса и меньше подставляться под его клыки и когти. Вервольфу удается скинуть с себя кицунэ, снова сильно швырнув его на землю. В этот раз Юнги тяжелее встать, чем в прошлый. Он поднимает голову и начинает отползать от волка, что быстро надвигается, обещая всем своим видом смерть, долгую и мучительную. И Мин боится. Испытывает жуткий страх, только не за себя, а за сына, что стоит в сторонке и смотрит полными ужаса глазками на происходящие. Понимая что вряд ли вынесет еще одну схватку с альфой, омега лишь негромко воет, просит мальчишку не стоять, а бежать, уносить ноги как можно дальше, бежать домой, к дедушке. Но Лиран не слушается, он начинает пискляво рычать, и снова собирается кинуться на вервольфа, но тормозит на половине пути, когда совсем неожиданно, на поляну оглушительно рыкнув, выпрыгивает бурый волк, яростно кидаясь на серого, и сбивая того с ног. Оба волка сплетаются клубком, рыча и воя, безжалостно дерут друг друга. Юнги реагирует почти сразу, вскакивает на лапы, и делает последний рывок, хватая сына за шкирку и унося со всех оставшихся сил ноги, покидая поляну. Среди острого, тошнотворного запаха горького кофе чуткий нос кицунэ улавливает свежесть хвойного аромата, до боли знакомого. Но Мин не особо обращает на это внимание, концентрируясь полностью на дороге впереди. Бежать очень трудно, при каждом прыжке пострадавшая лапа дает о себе знать сильной болью, перед глазами все двоится, расплываются разноцветные круги и темные пятна, но лис не останавливается, несется, через боль, надрывается, сильнее стискивая шкурку на холке своего сына, лишь бы уйти подальше, добежать до ручья, а там и до дома будет недалеко. Однако, местность не слишком знакомая, и до Мина медленно доходит, что он понятия не имеет, куда и в какую именно сторону он бежит, но все равно не останавливается. Плевать, куда и в какую сторону, лишь бы подальше от той поляны, подальше от вервольфа, который чуть было не добрался до Лирана. Юнги перепрыгивает поваленное дерево и неудачно приземляется на прокусанную лапу, отчего теряет равновесие и летит куда-то, благо, успевает обхватить лисенка всеми четырьмя лапами, спасая от ударов о землю и камни. Последнее, что омега видит, это руки сына, который обхватывает его морду, заглядывая в янтарные глаза своими темно-карими, полными непролитой влаги. – Папа! – уже отдаленно, словно толщу воды, слышит Юнги, взволнованный, ломающийся от комка слез в горле, родной голос Лирана. А затем темнота. Обжигающая своим холодом тьма, в которую он стремительно проваливается.

×××

Чимин раскрывает веки и осторожно потягивается, разминая затекшие после сна мышцы. Сквозь задернутые с вечера шторы проникают первые, несмелые лучи восходящего солнца, окращэшивая всю комнату в приятный золотистый полумрак. Волшебная атмосфера. Лёгкая улыбка растекается по пухлым, пересохшим губам, заставляя кожу неприятно тянуть. Но Пак не обращает на это ровно никакого внимания, когда с удовольствием вдыхает запах корицы, что пропитал всю комнату. Вчера вечером Чимин так и не дождался Кима, одиноко уснув в холодной постели, однако, он вовсе не обижался на старшего. Большой мальчик, в дураках никогда не ходил, и прекрасно понимает, что управление кланом, тем более в такое смутное время – дело непростое, и опасное, требующее много времени, сил и нервов. Пак приподнимается на локте, подперев растрепанную голову, и смотрит на альфу, что лежит с ним в одной постели. Намджун, вернувшийся домой далеко за полночь, безмятежно спит, лежа на животе и подложив под голову локоть. Блондинистые волосы были не в таком жутком беспорядке, как у омеги, и имели хоть какое-то напоминание о укладке. Очевидно, старший даже в душ не сходил после возвращения. Устал, причем очень сильно. Чимин поднимает глаза на настенные часы и, с разочарованным вздохом, снова переводит его на спящего мужчину. Пять утра. Вчера по телефону, Намджун что-то говорил о встрече сегодня в полвосьмого утра, вервольф краем уха слышал разговор. Значит, придется нарушить сладкий сон альфы, что-то омеге подсказывало – сам он вряд ли проснется. Пак чуть ближе подвинулся к старшему, с разливающейся теплотой в груди рассматривая грубые, но такие любимые черты лица старшего. Зверь радостно виляет своим пушистым хвостом, припадает на лапы, готовый прыгать от переполняющего его счастья. Да, Чимин безумно счастлив лицезреть каждое утро этого сильного, взрослого и такого любимого мужчину рядом, вдыхать его островатый запах корицы, целовать точеные скулы и эти полные губы. Омега с хитрой ухмылкой привстаёт на постели и аккуратно садится на чужой таз, скрытый легким одеялом. Карамельные глаза медленно скользят по крепкой, рельефной спине, по широким, и таким чертовски притягательным плечам, на которые Пак осторожно кладет ладони, принимаясь легкими движениями массировать упругие мышцы. Он то проводил от основания шеи к плечам, то снова возвращался и разминал шею, с каждым разом немного увеличивая давление. Он так увлекся своим делом, что даже не заметил, как альфа проснулся. – Боже, Чимин, пожалуйста, не останавливайся. – хрипло простонал Намджун, глубоко вздохнув. Вечно напряженные плечи под нежными маленькими ладошками мальчишки расслаблялись, что дарило чувство легкости. Легкая довольная улыбка расплылась на пухлых губах мальчишки, который решил незамедлительно пустить их в ход. Он наклонился, не прекращая массировать крепкие и широкие плечи, и стал покрывать невесомыми поцелуями шею, медленно спускаясь по позвонкам ниже, к лопаткам. Намджун судорожно выдохнул, подавив достаточно непристойный и компрометирующий стон. Руки и губы парнишки, которыми он выводил невинные узоры на его коже, распаляли и возбуждали, заставляя кусать подушку, лишь бы не выронить ни одного хриплого стона. Чертово желание потереться своим достоинством о простынь, или скинуть с себя Чимина и отыметь так, чтобы сидеть еще неделю не смог, с каждым чертовым разом все сильнее и сильнее брало верх над ним. А Пак, словно лучший змей искуситель, снова и снова разжигал в нем этот чертов огонь, с такой мягкой и нежной, но в тоже время очень соблазнительной улыбкой. Маленький демон, с чудовищно привлекательной, ангельской внешностью. Но Ким, вопреки тому дикому желанию, которое медленно сжигает его изнутри, не хочет торопиться. Им только удалось победить все свои предрассудки, все сомнения, что копошились в душе будто черви в болоте, и выстроить хрупкую связь, которую так было страшно нарушить. Да, альфа боялся. Боялся, что поторопившись, испугает омегу, заставит его думать, что кроме секса от него ничего не нужно и уйдет. Он так боится потерять его, знает, что сойдет с ума, если не будет смотреть в эти сладкие, безумно красивые карамельные глаза, не будет вдыхать сочный, спелый запах апельсина, розмарина и ромашек, который заменил ему чертов воздух, не будет лицезреть эту мягкую, нежную улыбку на полных, полюбившихся губах. Он пропадет без них, пустит себе пулю в висок, если потеряет свое сердце, что отдал в руки этого мальчишки. Поэтому он уже которую неделю, стискивает зубы, с трудом беря контроль над своими монстрами внутри, и терпит. Терпит, натягивая все поводки и цепи, хотя с каждым чертовым касанием все сложнее и сложнее. Намджун резко встает, скидывая с бедер омегу, укладывает на спину, и нависает сверху чертовой скалой, расставив свои рельефные руки по обеим сторонам от головы мальчишки. Между их телами так к месту скомкалось одно из одеял, скрывая возбуждение альфы от младшего. – И что ты это творишь, а? – низким голосом, пропитанным лукавой усмешкой, спрашивает Намджун, рассматривая бесстыжое лицо парня в нескольких сантиметрах от своего. – Хм, а вы подумайте как следует, господин Ким, – наигранно задумавшись на пару секунд, томным, заигрывающим тоном отвечает Пак, не переставая нагло и очень довольно улыбаться, словно кот, наевшийся сметаны. Его рука почти невесомо касается кончиками пальцев смуглой груди, отчего Ким еле заметно вздрагивает, с вытатуированным черными чернилами орлом с левой стороны. Символ клана Ким. Пальцы оглаживают каждую плавную линию, рисунка, каждую черточку, а коротенький ноготок проводит, как бы невзначай, по твердеющему темному соску. Одним богам ведомо, сколько сил в этот момент приложил мужчина, чтобы не застонать в голос. Потому что этот змей искуситель слишком хорош, еще никому и никогда не удавалось так заводить его с полуоборота. Чимин отрывает взгляд от татуировки и поднимает его на альфу, смотрит из-под полуприкрытых век в океанскую глубину любимых глаз, сверкая озорными искрами в своих, карамельных. Краешек пухлых губ ползет вверх в хитрой усмешке, а рука медленно, начинает спускаться ниже. Ким судорожно выдыхает, сжимая пальцами простынь у головы вервольфа чуть ли не до треска ткани. Боже, это слишком не выносимо. Почему же его так безумно кроет от выходок этого мальчишки, словно подростка в пубертатный период? Он же взрослый, полностью уверенный в себе, сильный мужчина. Но черт, как же хочется растечься лужей у ног этого омеги. «У слишком шикарных ног», – так не вовремя напоминает голос в голове. – Как думаете, что я творю? – тихим, томным голосом тянет омега, сильнее растягивая губы в усмешке, и добавляет – И чего именно я добиваюсь. Его рука скользит еще ниже, к впалому пупку, и достигает резинки боксеров, но Намджун, опомнившись и чуть тряхнув головой, в попытке прогнать пошлые мысли слишком откровенного характера, аккуратно перехватывает руку парня за тонкое запястье, опуская голову ниже, разрывая зрительный контакт. Смотреть в эти глаза невозможно, они словно обвиняют в чем-то, пробуждая в груди отвратительное чувство вины. – Прости, – спустя минуту молчания произносит альфа, разбитым голосом, все так же не поднимая глаз на младшего. – Но мне уже пора вставать. А то опоздаю на важную встречу. – Ким, особо не смотря на омегу, оставляет нежный и невинный поцелуй на открытом лбу, и встает с постели, сразу направляясь в ванную, и бросая уже через плечо, – Чонгук, уже скорее всего ждет меня в офисе. Чимин, стоит двери в ванную захлопнуться, утыкается пустым взглядом в белоснежный потолок. Хорошее настроение, с которым он разлепил веки в миг улетучилось. Он не понимает, что происходит со старшим. Почему, на все его откровенные и пошлые намеки и заигрывания, он каждый чертов раз получает чертов отказ. Мягкий, и ненавязчивый, но, сука, отказ. Почему? Неужели, он не привлекает его, как омега? Но ведь раньше, до этого, он хотел его. Открыто и откровенно хотел, предлагал в тот вечер их, грубо говоря, личного знакомства, провести с ним ночь, даже учитывая то, что раньше не позволял себе засматриваться в этом плане на танцовщиков собственного клуба, однако, по логическим соображениям, должен был. Что случилось? Неужели он лишь пытался заполучить его, а стоило Паку ответить, так все, надоело? Но не может этого быть. В своих словах о любви к нему он искренен. Это видно. Не может человек, не имея каких-либо чувств так лгать. Не бывает этого. Не при той нежности, и заботе, что он дарит ему. Тогда в чем же дело? Задавая себе этот вопрос, Чимин и не мог подумать, что он займет все его мысли на ближайшие несколько дней, так как его мозг старательно пытался отыскать ответ, который, в свою очередь, решил сыграть в чертовы прятки, и все никак не хотел находиться. А еще промелькнула мысль, заглянуть к Юнги-хену, уж он поможет найти ответ на его вопрос, да и после того не очень удачного похода в ночной клуб около трех недель назад, они так и не виделись. И Пак соскучился, как по умному и интересному хену, так и по шустрому и шаловливому мальчишке Лирану.

×××

Тэхен сидел в мягком кресле, закутанный в тонкий плед. В все еще мелко подрагивающих тонких пальцах омега держал большую дымящуюся кружку с ароматным чаем светло-коричневого цвета. Он вдыхал сладкий аромат различных трав, стараясь успокоиться. Истерика прошла, оставив после себя зияющую пустоту, где на самом дне, в черном, зловонном болоте копошились жуткие монстры с когтистыми уродливыми лапами. Он знал их. И они знали его. Каждый чертов раз, когда он, движимый кровожадным желанием отомстить, брал в руки кинжалы, надевал черные одежды и шел к тем, кто был виновен в смерти близкого человека, эти монстры утягивали мальчишку к себе на самое дно, и не отпускали даже после того, как парень возвращался домой. Они принимали в свои объятия, и держали, заставляли двигаться вперед, дальше, к следующей жертве. Сегодня, они снова чуть не утянули на самое дно. Если бы не Чонгук, подоспевший во время, то пуля нашла бы свою цель. И это пугало. Тэхен не хотел убивать. Не хотел делать этого снова. Но все же... чуть не убил. Снова. – Тэхен? – сквозь отвратительный ворох мыслей до сознания долетел ставший за короткое время родной голос, с явными нотками волнения, которые никто даже не пытался скрыть. – Что? – омега оторвал растерянный взгляд от чашки и своих подрагивающих пальцев, и поднял его на альфу, – Прости, ты что-то говорил? – парень слегка приподнял уголок губ в виноватой улыбке, – Я задумался и прослушал. Чонгук, стоящий до этого у раскрытого окна в малой гостиной на втором этаже особняка с бокалом виски в руке, оттолкнулся плечом от стены, на которую опирался, и направился к младшему, на ходу поставив бокал на край журнального столика. Мужчина присел на корточки перед младшим, накрыв его руки своими поверх пузатой чашки, и посмотрел в все еще испуганные и уставшие зеленые глаза. Они были красными от слез, как и кончик носа, а веки опухли. Но даже сейчас он был безумно красив, похожий на маленького беззащитного котенка. Уголки губ поднялись в мягкой, успокаивающей полуулыбке, от которой у младшего на душе легче стало. Словно камень с хрупких, острых плеч упал. – Я спросил, не хочешь ли ты пойти отдыхать сегодня пораньше? – Чонгук опускает глаза на руки омеги и принимается поглаживать большими пальцами нежную кожу рук, сжимая их чуть сильнее, безмолвно оказывая поддержку. – День был долгий и тяжелый, я думаю, и папа не против будет, если мы сейчас удалимся. Ему тоже нужно отдохнуть как следует. Тэхен поднимает взгляд на старшего омегу, который сидит на диване, поджав под себя ноги, и, кажется, пьет такой же чай, только из другой чашки. Юнхо лишь слабо кивает на слова сына, устало улыбнувшись младшему. От этой слабой улыбки сердце в груди младшего неприятно резануло. Стыд и сожаление за свои действия и слова затопил его до самых краев, от макушки и до кончиков пальцев на ногах. Как? Как теперь смотреть этому прекрасному омеге в глаза? Как вести себя с тем, кого напугал до полусмерти? Да, Ким отчетливо помнил бледное лицо Юнхо и дикий страх на дне темных глаз. Его дрожащий голос, когда он пытался остановить его. Помнил. И от этого хотелось сжаться, уменьшится в размере, исчезнуть, лишь бы не вспоминать. – Эй, – тихо прошептал Чонгук, привлекая к себе внимание младшего. Он прекрасно видел, как омега сжался под взглядом его родителя, и понимал о чем тот думает, все мысли сейчас отражались на лице, были написаны красными неоновыми иероглифами «Виновен» на дне зеленых глаз. И это заставляло волка внутри скулить, рваться к младшему всем своим существом, лишь бы успокоить, вернуть искреннюю, яркую улыбку на эти любимые, полные губы. – Все хорошо. Все хорошо. Сколько раз Ким слышал эту фразу? Часто. Слишком часто. И он никогда не верил в эти громкие, затертые до дыр слова. Никогда, кто бы их не произносил. Но Чонгуку.... Он верил. Невозможно смотреть в эти темные, любимые омуты и не верить. Вдыхать такой успокаивающий сейчас запах бергамота и сомневаться в правдивости этих слов. – Пойдем. – также тихим, с небольшой хрипотцой голосом ответил Ким, кивнув головой в подтверждение своим словам. Вервольф лишь шире улыбнулся и поднялся на ноги, так и не отпустив руку младшего. – Пап, мы пойдем отдыхать. И ты тоже, пожалуйста, отдохни как следует, не сиди здесь до позна. – одарив родителя заботливой улыбкой, Чонгук помог Тэхену подняться, и они скрылись в дверном проеме. Юнхо проводил их взглядом, и устало вздохнул, сделав глоток горячего чая. День и правда был долгим и тяжелым. Голова шла кругом. Не только из-за событий сегодняшнего дня. Чонгук в подробностях рассказал о знакомстве с Тэхеном, и омеге нужно было все как следует переварить. Юнхо поднялся с дивана и неспешным шагом направился к себе в комнату.

×××

Юнги медленно разлепляет веки с тихим стоном. Голова нещадно раскалывается, в висках отвратительно пульсирует, а в ушах до стоит неприятный, раздражающий гул. Он плохо помнит произошедшее и не понимает, где он вообще находится. Омега моргает несколько раз, стараясь сфокусировать взгляд. На лоб и глаза упали чуть отросшие рыжие пряди, мешая обзору. Кицунэ поднимает руку, лежащую поверх одеяла, сразу жалея об этом. Всю правую конечность резануло острой болью, словно кто-то воткнул нож со всей силы. Болезненный стон вырвался сквозь сжатые в тонкую полоску пересохшие губы. Мин опустил взгляд на поврежденную и туго перебинтованную руку и осторожно снова положил ее поверх одеяла. Мозг быстро подбросил картинку того, как огромный волк прокусил ему лапу своими острыми клыками. Парень вздрогнул, нахмурил брови и шмыгнул носом, свободной и здоровой рукой зачесал мешающие пряди к затылку, убрав их с лица. Откуда у него такие воспоминания? Что произошло? Ничего не помнил. Юнги осторожно сел на постели, стараясь не тревожить правую руку, и только сейчас обратил внимание на то, где он находится. Омега сидел на нерастеленной постели, в одной огромной мужской бежевой рубашке из легкой ткани, застегнутой на все пуговицы кроме верхних двух. Темно-синее тонкое одеяло, укрывало его полностью, только левая, босая нога была высунута из под него и лежала на небольшой, кажется, диванной подушке. Щиколотка парня была аккуратно замотанная эластичным бинтом. И совсем рядом, всего в десятке сантиметров от подушки, на сложенных руках лежала темная макушка чуть растрепанных волос. До носа долетел запах хвои, сразу пробуждая в воспаленном мозгу все произошедшее перед тем, как парень отключился. Лес, Лиран, черный хвостик впереди, убегающий от родителя, и альфа. Совершенно незнакомый альфа с чертовым гоном. Ярость в его бешенных, затуманенных глазах, острые клыки и то, как они впивались в его лапу, вспарывая шкуру. А затем бег с лисенком в пасти, подвернутая лапа и падение. А дальше темнота. Сердце в груди останавливается, пропускает пару ударов, и дикий, леденящий душу страх и ужас сковывают легкие, сжимая их в своих когтистых, огромных лапах. Не выдохнуть, не вдохнуть. Юнги только сейчас понимает, что Лирана рядом нет. Нет его сына, который сейчас непонятно где и с кем. Омега подскакивает на постели, полностью игнорируя поврежденные конечности, и срывается в сторону двери, однако, путается здоровой ногой в одеяле и падает на пол, выбивая весь воздух из, кажется, и так отбитых легких, цепляя за собой альфу, что сидел на полу у постели, и дремал, сложив руки и голову на мягкой поверхности. Мин сжимает зубы до скрежета, и негромко рычит сквозь них от боли во всем теле. Не хило его так тот вервольф потрепал. Кажется, будто на теле живого места нет. Повезло, что на полу был пушистый ковер, он хоть немного смягчил удар. – Твою мать, что за нахуй... – ворчливо ругается Хосок, который по инерции упал на спину и неплохо приложился затылком об пол. – Какой идиот... – мужчина садится, потирая ушибленный затылок, и в мыслях уже хоронит на заднем дворе того, кто таким оригинальным способом решил его будить. Альфа осматривается по сторонам в поиске будущей жертвы с твердой решимости, если не убить, то хотя бы сломать что-нибудь кому-нибудь. Но когда его взгляд черных глаз натыкается на стонущего омегу, то вся его злость и негодование испаряется к чертовой матери как по щелчку пальцев, уступая место волнению. – Господи, Юнги! – негромко восклицает Чон, метнувшись к парню, чтобы поднять его Альфа опустился на колени рядом с лисом, и аккуратно, стараясь не тревожить поврежденные конечности, поднимает его на руки, снова несет в сторону постели, прижимая к своей крепкой груди, и опускает на мягкую поверхность, помогая принять сидячее положение. – Ты в порядке? – спрашивает Хосок взволнованным, подрагивающим голосом, одной рукой придерживая парня за плечо здоровой руки, а второй убирает непослушные рыжие локоны с лица. Его взгляд натыкается на острый, опасный блеск в янтарных омутах, от которого откровенно не по себе, хочется передернуть плечами от пробежавшего холодка по позвоночнику. – Юнги, – неуверенно произносит он, собираясь что-то спросить, что-то объяснить, но его грубо и нетерпеливо перебивают. – Где мой сын? – разделяя каждое слово требовательно спрашивает парень хриплым голосом, пропитанным таким лютым, отвратительным холодом, что мужчине страшно становится. Не за себя, нет. За него. Мин выглядит так, будто в следующую секунду вскочит на ноги и твердой походкой, забив огромный болт на собственные раны, пойдет крошить всех, кто встанет между ним и Лираном. И его движения не будут резкими и хаотичными, о нет. Они будут четкими, отработанными до автоматизма, будто до этого кицунэ только и делал, что убивал людей. И ни один мускул на каменном лице не дрогнет. Убьёт, и бровью не поведет. – Где мой ребенок?! – повышает голос Юнги, восклицая уже с истерическими нотками, когда не дожидается ответа спустя минуту. Это молчание со стороны Чона и его какой-то слишком мягкий и неуверенный взгляд, заставляют мозг парня подкидывать ему самые жуткие картинки того, что могло случиться с Лираном в этом гребанном лесу. Хосок моргает, сразу возвращаясь в реальность, и испуганно хватает младшего за плечи, сжимая немного сильнее, чем следовало, лишь бы удержать лиса на месте, а то он уже порывается встать и пойти на поиски своего сына. – Юнги, не истери, пожалуйста, и успокойся. – ровным, твердым тоном, полным уверенности, говорит Чон, склоняясь ниже к парню, на уровень его глаз, чтобы Мин не сомневался в правдивости его слов. – С твоим сыном, все в порядке. Он жив, он здесь, в особняке. – торопливо произносит альфа, прерываясь на несколько секунд, лишь для того, чтобы осмотреть кицунэ, и точно быть уверенным, что тот его слышит и слушает. А он слушал. Как губка впитывал чужие слова, доносящиеся до мозга сквозь звук собственного оглушительного сердцебиения. – Правда, врач не смог его осмотреть, чтобы понять все ли с ним хорошо. Мальчишка, обернувшись лисенком, залез в гостиной под диван и вылезать от туда не хочет. Мы пытались его от туда достать, но на все наши уговоры ответом было негромкое рычание. – мужчина снова осмотрел омегу перед собой, и приподняв уголок губ в нервной усмешке, добавил удивленно, – Господи, Юнги, выдохни. Мин моргнул пару раз, и только сейчас осознал, что все время, пока старший говорил, он не дышал. Омега нервно выдохнул и небрежно сбросив с себя хосоковы руки, бездумно вскочил на ноги и рванул на выход. Все это он проделал настолько быстро, что опешивший Чон, спохватился, только когда дверь с громким хлопком закрылась за младшим. Мужчина опустил низко голову, устало выдохнув сквозь сжатые зубы, зачесал всей пятерней волосы, чуть сжав у корней и поспешил за ним. Хотелось хорошенько стукнуть этого омегу чем-нибудь, чтобы не вздумал носится по коридорам с практически разорванной рукой и чуть ли не порванными связками на ноге. Стоило альфе буквально подбежать к лестнице, так это желание вправить лису мозги возросло в несколько раз. – Лиран! – громко позвал Мин, взволнованным тоном, буквально сбегая по лестнице, сильно хромая на левую ногу. Если бы он не держался за перила, то точно грохнулся бы на месте. Но сейчас нельзя. Он должен увидеть сына, и убедиться, что с ним все в порядке. Иначе сойдет с ума. – Лиран! На его звонкие возгласы из-под дивана осторожно высунулась черная мордочка с часто подергивающимся носиком-кнопкой и глазками-бусинками, а затем и весь лисенок вылез и рванул к родителю. Кицунэ, завидев свое чадо, от радости, перепутал ногу, перепрыгивая последние две ступеньки лестницы и приземлился на поврежденную, от чего тут же рухнул на колени, не успев схватится за перила для равновесия. Болезненный стон вырвался из покусанных губ, а темно-рыжие брови сошлись над переносицей, но Мин не особо обратил на это внимание. Он не уже не слышал, как позади Хосок с укором и раздражением бросил: – Мать твою, Юнги! – а следом, топот его ног. Он не ощущал, как по щеке покатилась одинокая слеза, так как в следующую секунду в его руки прыгнул маленький черненький зверек. Его шерстка торчала во все стороны, где-то застряли веточки, травинки, на хвосте красовались несколько собранных, очевидно, под диваном паутинок, но кицунэ не зацикливался на всем этом мусоре, он очень аккуратно, не обращая внимания на боль в правой руке, быстро прощупывал своими тонкими бледными пальцами лапки, ребра, шею, и кажется, даже череп, проверяя на переломы. Не считая нескольких незначительных ссадин и царапин, все было хорошо. Его маленькое чудо в порядке. Юнги шмыгнул носом, смаргивая слезы облегчения, и прижал, уже перекинувшегося в человека мальчишку к своей груди, крепко обнимая. Хотелось реветь в голос, от переизбытка эмоций, которые только сейчас прорвались сквозь ледяную стену, но омега сдерживался, кусая нижнюю губу чуть ли не до крови, но не позволял себе даже неосторожного всхлипа. Перед сыном он должен быть сильным. – Папа! – Лиран, в отличие от родителя, в силу детской непосредственности, не сддерживал слез, размазывая их по покрасневшим щечкам грязными ладонями. Он то обнимал родителя за шею, то снова тянулся к глазам, но не переставал плакать. Хосок, решивший не мешать им, сел на одну из ступенек, уперев локти в колени. Зверь в внутри сукулил жалобно, равался, хотел успокоить лиса, но мужчина лишь сидел и смотрел. Блуждал бездумным взглядом по хрупкой, худощавой фигурке старшего кицунэ в одной лишь рубашке, что доходила ему почти до колен. Его рыжие волосы, зачесанные к затылку, были слегка спутанными и некоторые пряди торчали в разные стороны. Обе длинные, даже для его небольшого роста, стройные, обнаженные ноги он подобрал под себя. Поврежденную руку аккуратно положил себе на колени, позади сидящего мальчишки, а здоровой Мин крепко прижимал малыша к груди, поглаживая его по спутанным черным волосам, и тихо что-то шептал на ушко, совсем слабо улыбаясь. Украдкой, сам лил слезы, стараясь незаметно стирать их о плечо. От этих двоих веяло теплом, нежностью, и той, семейной, родительской любовью, которых Чон не видел в детстве, по крайней мере от родного отца. Казалось, что он сейчас здесь совершенно лишний, словно подглядывает за чем-то чужим, интимным, не предназначенным для посторонних глаз. Но не смог заставить себя ни уйти, ни взгляда отвести. Здесь, рядом, пусть и в нескольких метрах от того, к кому зверь рвется постоянно, скучает, если долго не видит, не вдыхает этот сладкий, словно наркотик запах жасмина, сирени и персика; Хосоку тепло. Уютно настолько, что хочется остаться рядом надолго. Желательно – навсегда. И именно это его пугало, но и привлекало одновременно. Чон отрывает взгляд от кицунэ, и переводит его на Енсу, который стоит в проходе гостиной, оперевшись плечом о дверной косяк и скрестив руки на груди. Его легкая, понимающая улыбка заставила вервольфа смутится и отвести взгляд, в сторону. Енсу все понимал, и не раз говорил об этом Хосоку, но не лез в душу ни с вопросами, ни с нравоучениями, он оказывал свою безмолвную поддержку вот этой улыбкой, нежным касанием худощавой ладони, и редкими, но такими любимыми объятиями. Енсу отвлекается от своего воспитанника, и опускает взгляд на лисов, укоризненно качая головой. Оба голые, сидят на холодном мраморном полу и в ус не дуют. Омега отталкивается от дверного косяка и мягкой походкой направляется к ним. – Юнги, верно? – ласково зовет парня Енсу, склоняясь над младшим и осторожно касаясь его плеча. – Давай я помогу тебе искупать мальчишку, а то он уже засыпает. Юнги смотрит на клюющего носом сына, который перестал падать и лишь изредка всхлипывал, а затем переводит свой непонимающий взгляд на старшего. Где-то он уже его видел, раньше. Кажется, в этом доме. Тогда, когда находился здесь насильно. От мужчины веяло домашним, родным теплом, его ласковая и дружелюбная улыбка не только располагала к себе, но и успокаивала, вызывала глубокое доверие. Енсу напоминал ему его папу. Очень сильно. Видимо, они были из той, редкой категории людей, у которых большое, доброе сердце. Но даже не смотря на все это, Мин колебался. Нет, он не сомневался в хороших намерениях и желании помочь старшего, не подозревал его в чем-то плохом. Просто после случившегося ему было страшно отпускать от себя Лирана. Страшно до дрожи во всем теле, до истерики. – Юнги, все хорошо, я просто отнесу малыша в ванную, а Хосок поможет тебе добраться до нее, и ты все время будешь рядом. – с понимающей улыбкой заверяет его Енсу. Младший смущенно отводит взгляд в сторону. Ему очень не хотелось обижать старшего своим недоверием, и за свои сомнения было откровенно стыдно. Старший омега с мягкой улыбкой обращается уже к Лирану, нежно погладив альфу по красной щечке, – Эй, тебя зовут Лиран, верно? – мальчик неуверенно кивает, внимательно рассматривая нового взрослого. – А меня Енсу. Пойдем купаться? Наберу тебе ванную, если захочешь с пеной. Взгляд маленького альфочки заискрился любопытством, при упоминании ванны с пеной, которую он так любил, но идти к кому-то малознакомому было страшно, хоть этому человеку и хотелось доверится и позволить себе оказаться в этих, заботливых руках. Лиран переводит неуверенный взгляд на родителя, молча спрашивая одобрения и разрешения. Кицунэ приподнимает уголки губ в слабой улыбке и кивает головой, дав свое немое согласие и позволив Енсу взять сына на руки. – Спасибо. – искренне благодарит старшего Юнги, на что старший омега, прижав ребенка к своей груди и принявшись неспеша подниматься по ступеням, лишь отмахивается, мол, не стоит благодарности. Лис какое-то время смотрит им в след, мысленно сравнивая папу и этого человека. Они были очень похожи своей мягкостью и нежностью в каждом взгляде и движении. При мыслях о родителе, Мин снова мрачнеет. Вот черт. Сейчас хрен его знает какой вообще час времени, а сын и внук все еще не вернулись, и не сообщили о своем местоположении. Он точно сейчас там ходит по дому прихрамывая и места себе не находит, волнуясь за близких. Юнги – ужасный сын, который раз за это чертово лето, он заставляет папу нервничать? – А можно мне телефон? – неуверенно спрашивает омега, направляя свой взгляд на альфу, молча сидящего на ступенях. – Хочу позвонить папе, а то он точно волнуется. – непонятно зачем объясняет лис, смущенно отведя глаза. Просить Чона отчего то неловко. Пусть и не было в этой просьбе ничего зазорного, но все же. Хосок молча кивает, достает из заднего кармана темно-синих джинс телефон, снимает пароль и так же, не сказав ни слова, встает и спускается на несколько ступенек ниже, протягивая гаджет парню. – Только предупреди, что вы приедите завтра. – тоном, не требующим возражений, говорит альфа, но увидев искру паники, промелькнувший в янтарных глазах, спешит пояснить, уже не так жестко, смягчаясь даже во взгляде, - Извини, но до утра я вас никуда не отпущу. И тебе и Лирану нужно как следует отдохнуть. Юнги на пару секунд поджимает губы, словно раздумывая, согласится или отказать. Будто у него есть другой выбор. Если уж Чон сказал, значит точно не отпустит. Поэтому омега смиренно выдохнув, благодарно кивает, принимая смартфон и быстрыми движениями пальцев здоровой руки набирая номер папы. Трубку снимают через три долгих гудка. – Слушаю. – звучит родной, неуверенный голос. Очевидно, папа колебался, принимать звонок с незнакомого номера или нет. – Пап, это Юнги. – говорит Мин, кусая нижнюю губу, потому что отчётливо слышит, как родитель облегченно выдыхает. – Не волнуйся о нас с Лираном, пожалуйста. В лесу, кое-что произошло, но сейчас уже все хорошо. Лиран в порядке, я, – омега немного запинается, кинув взгляд на свою правую перебиньованную руку, но тут же отводит его, спеша ответить, пока старший Мин не напридумывал себе чего-нибудь, – Я тоже, мы переночуем у знакомых, и завтра обязательно приедем. – Что случилось? – тут же взволнованно спрашивает Шихек, дрогнувшим голосом. – Давай я все тебе расскажу завтра хорошо? – Юнги не хочет сейчас что-либо говорить родителю. Иначе тот точно себе места не найдет, будет всю ночь у окна сидеть, их дожидаясь. Омега осторожно садится задницей на холодный пол и вытягивает затекшие ноги, скривив лицо от ноющей боли в левой. – Главное, что мы живы и здоровы. – Ладно. – нехотя соглашается Шихек, после недолгой паузы. А затем добавляет, устало выдохнув, – Я очень надеюсь, что с вами и правда все хорошо, и что ты мне не врешь, ради того, чтобы я не волновался. А то я тебя знаю. – Правда, пап, все хорошо. – спешит заверит его младший, сразу переводя тему, чтобы то ничего не заподозрил. – Не волнуйся, и ложись спать. До завтра. – До завтра. И поцелуй от меня Лирана. – нехотя прощается Шихек, он бы с удовольствием еще задал бы парочку вопросов, но сдышал , насколько уставшим был голос у сына, поэтому решил не напирать, дождавшись обещанного завтра. – Обязательно, пап. Спокойной ночи. – заверяет его Юнги, тихонько вздохнув. Где-то в глубине проснулась совесть и смотрит своими невыносимо зоркими и вечно недовольными глазами на него, прямо в душу. Заставляя чувствовать себя самым последним лжецом на планете. – Я люблю тебя. – И я вас, лисята мои. – с нежностью отвечает родитель и в его голосе отчетливо слышится мягкая улыбка. Когда младший Мин сбрасывает звонок, он смотрит на свои поврежденные конечности, сердито закусив край губы. – И ничего я не вру. – словно маленький ребенок бурчит себе под нос еле слышно, оправдываясь перед собственной совестью. – Я просто не договариваю. Хосок на это лишь коротко усмехается, оказывается, иногда, омега бывает и таким вот ребенком. Хотя... Он ведь и так еще ребенок. Что такое восемнадцать лет? Просто цифра, у многих в этом возрасте еще детство в одном месте играет, а этот лис слишком рано повзрослел. Такого беречь, на руках носить и пылинки сдувать надо, но ведь он не позволит. В миг погрустневший альфа обреченно выдыхает и поднимается на ноги, протягивая руку младшему. – Давай попробуем тебя поднять. А то не ровен час, застудишь себе что-нибудь, это рубашка, конечно, хорошая, но вряд ли хоть немного греет. – произносит мужчина с сардоничной усмешкой, которая впервые с их знакомства не была пропитана злостью и негодованием. Юнги коротко кивает, сжимая губы в тонкую полоску. Потому что старший прав, пол ледяной, а кроме рубахи на нем больше нет абсолютно ничего. Минуточку! Только сейчас до кицунэ дошло, что Чон, очевидно сам его искупал и одел, пока лис был без сознания. – Подожди. – парень нахмурил свои темные брови, и поднял взгляд полный возмущения на вервольфа. – Это ты меня купал и одевал? – проглотив неприятный комок в горле от смущения, все же спросил он, глазами требуя честный ответ. – Да. – спокойно ответил Хосок, безразлично пожав плечами, будто ничего такого в этом не было. А затем добавил, – А что, ты хотел чтобы это сделал врач, который тебе швы на руку накладывал? – с саркастичной усмешкой, которая снова не была похожа на дикий оскал, что он раньше часто ему демонстрировал. Юнги не нашел, что на это ответить. Поэтому просто отвел все еще возмущенный и недовольный взгляд в сторону. – Ты собираешься подниматься? – напомнил ему старший, спрятав мягкую усмешку, когда заметил розовеющие кончики ушей младшего. Кицунэ крепко схватился за чужую протянутую руку и аккуратно поднялся, не наступая на больную ногу. Мужчина подхватил его под локти, чтобы удержать, если омега все же решит упасть. Парень коротко выдохнул и применил попытку хоть как-то начать подъем по лестнице, но от лодыжки и до колена ногу прострелило сильной болью, от чего лис несдержанно вскрикнул. Вервольф поджал губы, стараясь скрыть свое беспокойство, быстро обогнул младшего, и подхватил его на руки легким движением, будто Мин ничего не весил. – Держись, молчи и не дергайся. – твердым командным тоном предостерег Хосок, сразу предотвратив попытки что-либо сказать или сделать. Юнги промолчал, оставив недовольные комментарии при себе. Все же он сейчас не в том положении, чтобы играть в героя, которому все ни по чем. Итак короткая пробежка обернулась более сильной болью и жуткой усталостью. И второе, скорее всего от нервов и стресса. Поэтому он осторожно приобнял мужчину за крепкую шею здоровой рукой, благо, положение это позволяло. Чон молча донес свою ношу до комнаты и аккуратно усадил на край постели. – Посиди здесь, я сейчас вернусь. – бросил он через плечо, направившись на выход. Спустя несколько минут он вернулся с небольшим пакетиком льда, и чистым тонким полотенцем. Затем он без какого-либо стеснения стал перед омегой на колени, и принялся разматывать эластичный бинт. За монотонной работой, он задумался. Все это время ему не давала покоя одна мысль, которая крутилась на затворках сознания: «Лиран – альфа. Какого хрена он альфа, если тоже является кицунэ?». – Юнги, – неуверенно позвал Чон, не отрывая взгляда от чужой чуть припухшей щиколотки, к которой осторожно приложил пакет со льдом, завернутым в полотенце. От соприкосновения кожи с чем-то холодным, омега невольно вздрогнул, вопросительно промычав. Хосок поднял на него глаза, внимательно всматриваясь в полюбившиеся янтари и осторожно все же задает мучавший его вопрос. – Как так вышло, что твой сын является альфой, причем не слабым? Я это даже сейчас, когда он маленький, очень хорошо чувствую. Мин резко отвернул голову в сторону, напряглись всем телом и сжав пальцами покрывало. Он не думал, что альфа может об этом спросить, поэтому сейчас был в растерянности, не зная, что отвечать. Нагрубить? Сказать что это не его дело? Но как то совестно было грубить. – Если не хочешь, не отвечай. – спустя несколько минут молчания, со стороны лиса, произносит вервольф, опустив плечи. – Я не знаю. – негромко отвечает Юнги все также смотря куда-то в сторону, бездумно рассматривая замысловатый выщитый на покрывале мелкий узор. – Я не знаю почему так получилось, но Лиран родился альфой. И я не хочу, чтобы кто-то об этом еще узнал. – стальным тоном, от которого мурашки бегут по коже уверенно говорит Мин, поднимая твердый, полный решимости взгляд на старшего, на что тот лишь кивает головой, мол, я тебя услышал и понял. Рот держу на замке. – А кто его отец? – спустя долгих несколько минут тишины, прерываемой лишь приглушенным голосом Енсу, что доносился через закрытую дверь ванной комнаты, осторожно спрашивает альфа. Кицунэ мог бы и промолчать, мог бы послать с такими вопросами куда подальше, мог в конце концов сказать что это совершенно его не касается и отвечать он не собирается. Мог бы...но не захотел. Что-то толкнуло его сказать правду. Что-то темное, злорадное, требующее хоть немного справедливости. И вроде бы столько воды утекло с того момента, но все еще свежи в памяти чужие руки на своем теле, злое, пьяное рычание и боль. – Я не знаю кто его отец, Хосок. – бесцветным голосом отвечает омега, пустыми глазами смотря на старшего пытливым взглядом. – Я ничего не знаю о нем. Ни его имени, ни его запаха, я понятия не имею как он выглядит и сколько ему лет. – на следующих словах голос предательски дрогнул под натиском воспоминаний четырёхлетней давности, но это не остановило его ни на секунду. – Все, что я помню, это темный переулок с обшарпанной, разрисованной кирпичной стеной, отвратительный запах перегара и сигарет, и тяжелые, грубые руки, которые крепко держали и затыкали рот. Чон замирает от услышанного. Внутри все обрывается падает куда-то глубоко вниз, в черное, смрадное болото, из которого не нет возможности выбраться, когда до него доходит смысл сказанного. Хочется застрелиться, свернуть самому себе шею, переломать все руки, разобрать грудную клетку к чертовой матери, чтобы не зудело, не болело там так сильно, будто кто-то ножом на живую вспарывает все органы, пуская черную кровь. Что же он натворил? Конченный идиот, мудак, зачем, зачем он так поступил? Зачем, ублюдок, тронул мальчишку? Хосок не знает куда деться от этого накрывшего с головой отчаяния, не знает, что делать. Он утыкается лицом в острые бледные коленки перед собой, и тихо воет раненым зверем сквозь сжатые с такой силой зубы, что кажется еще немного, и от них останется одна пыль. – Господи, Юнги, я знаю, что не имею абсолютно никакого права просить тебя, – альфа невесомо кладет ладони на чужие колени, покрывая их легкими поцелуями, – Умоляю, прости меня, если сможешь, пожалуйста! – восклицает мужчина и...плачет. Откровенно, надрывно, захлебываясь слезами, плачет, трясущимися руками невесомо поглаживая острые коленки и худые икры, периодически стирая с лица горькие, горячие слезы, постоянно повторяя как мантру «Умоляю, прошу, прости». Юнги не смотрит. Он невидяще уперся взглядом в светло-метную пустую стену, закусив нижнюю, нервно подрагивающую губу. Он никак не ожидал от старшего такого. Его полностью разбитый тон и отчаянные рыдания, цепляют за живое, отдаваясь ноющей болью в груди. Ему тоже больно. Непонятно почему, но там, где должно быть сердце, нестерпимо колет, будто кто-то воткнул здоровую иглу прямо в сердце. Глаза снова наполняются влагой, которая срываясь с ресниц, скользит по острым скулам и щекам, стекая к подбородку. Мин вплетает подрагивающие пальцы здоровой руки в темные волосы, то ли в поддерживающем, то ли в успокаивающем жесте. – Сделанного не воротишь назад, Хосок. – удивительно, даже голос не дрожит. И звучит вполне твердо. Жаль, что не понятно, прощает ли его парень или нет. А Юнги и сам не может точно сказать. Еще месяц назад уверенно сказал бы «Нет». А сейчас, кицунэ уже не в чем не уверен. В таких позах их и застает Енсу, выходящий из ванной комнаты с засыпающим Лираном на руках, закутанным в большое белое махровое полотенце. Раздавленного собственной виной Монстра, раскаивающегося за свои грехи, на коленях перед его хрупкой, маленькой, бледной, но такой сильной жертвой.