Разве ты объяснишь мне — откуда…

      Ленинградское утро было солнечным — Олег проснулся, улыбнулся и вытянулся во весь свой богатырский рост. Впереди намечалась обычная домашняя рутина: умыться, позавтракать, перекинуться парой слов с домашними и отправиться в кинотеатр на Невском крутить ленты, в перерывах заглядывая в Сайгон. Вечером — репетиция за три версты от дома, скорейшее возвращение в свою берлогу и надежда, что за сегодня его скрутят не три раза, а хотя бы один.       Это было даже весело. Его обступали бесконечными вопросами за внешний вид, интересовались принадлежностью к каким-то неизвестным группировкам, пытались разузнать об этой «чужой» идеологии, отличной от советской, которой никогда и не было. По крайней мере, для Олега. И неизвестно, с кем эти милицейские имели более близкий контакт — со стилягами на пике их молодости или с современными рокерами. Единственное, что постоянно напрягало — ни постоять рядом с симпатичными девчонками возле кафе, ни нормально вернуться в кинотеатр на работу, где его, раз за разом и к счастью, постоянно прикрывали.              В планах на сегодня у него был и визит к своему приятелю из местной тусовки. Давно он к нему не заглядывал — так хоть в обеденный перерыв заскочит, перекусит парой булок и поделится планами на жизнь. Его приятель тоже занимался музыкой и частенько играл со своей группой где-то на местных танцах, как и сами аукцИонщики. И в Сайгоне любил проводить время — где ж им ещё было встретиться? Да Олег чуть ли не со всем миром там успел перезнакомиться — и каково было счастье работать прямо напротив Рубинштейна! Кофейку попить выйдешь — вот и пристав тут как тут! И всё норовит познакомиться поближе, взгляды за жизнь узнать, чем, мол, мы там дышим и питаемся. Кофием питаемся, товарищ дежурный! Однажды и вовсе предложили пить этот кофий не по месту работы, а там, у себя, по прописке. Благо, что не у них в отделении.       — Всё, мам, я пошёл! — он закрыл дверь на ключ, вышел из парадной и зашагал прямо к остановке.       И всё же — насколько сегодня была чудесная погода! И птицы пели, и Солнце неунывающе заставляло Гаркушу воспрянуть и духом, и телом. Весна вернулась — сотни разбросанных запахов теснилось в одном застывшем моменте у гуляющих ленинградцев, создавая свой неповторимый букет мыслей.              Для Олега, например, этот утренний весенний запах с едва заметным зимним холодком навевал воспоминания о деревне, в которой они всей семьей любили проводить время на выходных и в праздники. Особенно остро отзывались воспоминания о первой детской любви, столь стеснённой и неуверенной в своих словах и действах, но искренне воодушевляющей, казалось бы, на всю оставшуюся жизнь. Неловкие взгляды, боязнь заговорить и прикоснуться — и всё под эгидой бесконечной невинности!..       Да, приятно вспомнить. Если бы не этот легкий холодок, Олег бы никогда не притащил из дома тёплый махровый плед и не предложил его своей первой музе. И не сказал бы пресловутого «привет», робея и краснея до мозга костей. Удивительное сочетание и случая, и возможности — вся жизнь, если задуматься, для Гаркуши была выстлана чередой определенных стечений обстоятельств, так по-особенному изменивших всю его жизнь в чудную сторону. То ли ещё будет?       Прямо сейчас, на горизонте, никаких любовных интересов не наблюдалось. Что-то, конечно, возникало, но чаще всего в виде быстротечной вспышки и парой стихотворных заметок в своей тетрадке. Девчат и чувих было много интересных и необычных, и даже своих в доску, но что-то мешало иной раз взять и закрепить с кем-то более основательный и долгосрочный союз. Не то, что Лёнька с его Светкой — и судьба свела их достаточно быстро, и поженились они, как пальцами щелкнуть, и всё у них прекрасно и хорошо. Даже Бонадрик, на удивление, легко влился обратно в коллектив, как вернулся со службы, несмотря на все эти недомолвки.       Нет, не мог Олег так быстро пожениться. Или чувствовал себя слишком юным, или не нашел «той единственной», или было что-то ещё — он сам не понимал, что и думать. Да и не хотелось как-то. Приятнее всего сейчас было вытащить сигаретку, закурить её и молча дождаться маршрутки, пребывая в воспоминаниях десятилетней давности.

***

      — Это Хармс, да? — Олег с интересом разглядывал переписанные наспех строчки, найденные неизвестно какими усилиями, и любовался складным строением звуковых форм. — Любую страницу, значит…       Он прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, собирая всю свою удачу, и перелистнул на случайную страницу, открывая перед своим взором следующее стихотворение:       Разве ты объяснишь мне — откуда       Эти странные образы дум?       Отвлеки мою волю от чуда,       Обреки на бездействие ум…       Здесь уже не было игры слов и странных созвучий. Здесь, перед его глазами, расстилалась целая эпопея, наполненная трагедией быть лириком. И Олег, как истинный поэт собственной персоной, с воодушевлением проникся этим бременем — он был бы счастлив умереть мотыльком у свечи, чтобы превратиться в красивую вазочку. Да так, чтоб…       — Ну, что там? — его приятель наклонился над Олегом, разглядывая свой самодельный сборник, и тут же, в голос, рассмеялся: — Ёлы-палы, а мне про Баньку тогда выпало! Никакого сакрального смысла я там не нашёл, но вечером того же дня, удивительным образом, в баньку я всё же попал — и во сне, и наяву! И сам не помню, как и почему…       — А перед этим ты сколько выпил? — Олег засмеялся вместе с ним и поскорее закрыл тетрадку, протягивая свои ручонки за стаканом чая.       — Этого, — он выставил перед собой заварочный чайник, — уйму! А водки — чуть-чуть!..       И разговор начинал перетекать в своё обычное русло: они обсуждали и местную рок-тусовку, и сам ленинградский рок-клуб, и всех вместе взятых «постояльцев» Сайгона, соревнуясь друг с другом в том, кто кого больше знает, не забывая упомянуть и новых неординарных поэтов вместе с бунтующими подпольными художниками современной контркультуры — в общем, всё то, что позволяло им ненадолго отвлечься от созерцания привычных советских реалий.       Утренний весенний холодок уже не преследовал мысли Гаркуши, оставляя место домашнему очагу и уюту. Скорее… чувствовались свобода, раскованность, тепло и долгожданный покой. Букетом цвели уже не мысли, а чувства — приятные, ничем необременённые и летающие по всему миру. Словно он стал той самой красивой вазочкой, которые так любил разглядывать на прилавках. А теперь и его самого можно было бы так пристально рассматривать со стороны, словно он сам — большая долговязая вазочка, угловато собранная, но настолько чарующая своей нескладностью и своей невинностью.

***

      — Раз-два-три-четыре, и!..       В комнате всё загремело и запрыгало в такт отбивающей свой ритм барабанной бочке, которая норовила запрыгнуть то одному в рот, то другому. Под эту фантасмагорию звуков отплясывал Гаркундель, выискивая во всеобщем хаосе свою отдушину — в резком «па», в крутом повороте, в четких ударах ног. Сегодня он возносился над миром, чувствуя слияние чуть ли не со всем космосом — легко, широко и бесконечно хорошо ощущалось ему здесь, на репетиции, вместе со всеми. И ничего страшного, что долгое время они не репетировали, зато теперь тут и Бондарик есть, и Игорёк, и Коленька, и Серёжа, да и он сам тоже тут есть. Главное, что состав хоть как-то нормализовался, и теперь можно было репетировать во всю.       Сегодня даже сам Лёня не побоялся запеть, временно забирая вокальное первенство у Рогожина. И пускай не так уверенно, но от его голоса песни оживали и пританцовывали неподалёку от Гаркуши, беспамятно охмуряя его. И сама музыка вступала в парные танцы со всеми музыкантами, организуя своего рода шаманский ритуал, и всё под лозунгами веселья, безумия и детской беззаботности.

***

      — Лёнь, не пугай, отойди лучше, — ни на минуту не переставая улыбаться, он схватил того за рукав и быстро притянул к себе, спасая от возможного бедствия. — Тут, говорят, и детишек полно попадало, и таких, как мы — давай как-нибудь без рисков, а?       — Да брось, нормально всё будет. Круто же, и в поле тут никого нет, кроме нас!.. — он отпрянул от его рук, уселся на край скалы, взял гитару и начал перебирать аккорды, напевая тихо-тихо что-то себе под нос.       Великая безмятежность — именно так можно было бы описать эту секунду. Она несоизмерима ни с чувством, ни с мыслью, ни с самой жизнью. Если на их лицах и читалась безмерная радость, то на душе было спокойно, что всё оно идёт так, как надо. И не нужны были ни слова, ни мысли, ни действия — этот момент занимал всё существующее время и пространство, заточая их в бесконечный идиллический мир. Где всё правильно, всё хорошо и всё так, как надо.              До момента, пока Лёня не падает в обрыв.