Разве ты объяснишь мне — откуда…

      На следующее утро в его душе всё переломилось. Перед глазами остановилось мгновение, где Лёня отталкивается руками и летит навстречу пропасти. И ощущение темноты обступало его, оно трогало, щупало своими мерзкими длинными пальцами, затемняя всё живое и светлое. От него хотелось отмахнуться, тоскливо зарычать и сбросить с себя этот нависший груз, в надежде забыть этот противный терпкий вкус навсегда.       Нельзя, Олег, нельзя.       Улыбаться, как прежде, уже не хотелось. Подъем обошёлся тяжелее – и руки не слушались, и в горле ком не помогал с проталкиванием еды, и с домашними разговор никак не клеился. Словом, сегодня всё было против него. Единственное, что радовало и одновременно раздражало – сегодня выходной, а значит, он и аукционщики репетируют целый день и вечером идут в гости к Лёне. Ничего, он может ненадолго задержаться, а звук кто-нибудь другой настроит. Фёдоров как раз хотел подучиться звукорежиссуре, пусть дерзает, пока того не будет. Или…       Нет, так не пойдёт. Что бы ни произошло, а репетиции – быть! Дурные мысли пусть останутся на ночь, или на вечер, или на будущее – если бы была возможность так легко взять и отпустить их. Всё равно, Олег – значимая часть коллектива. И его присутствие крайне важно, как и присутствие любого другого музыканта. Особенно, когда состав хоть как-то нормализовался. Нельзя пропустить ни свой куплет, ни возможность где-то самозабвенно что-то выкрикнуть и погреметь маракасами.       Он быстро собрался, закрыл дверь на ключ и вылетел из парадной, пытаясь нагнать убежавшее время. Автобусная остановка, ожидание, сигарета, маршрутка. Первая остановка, вторая остановка, смешное название остановки, сотая остановка – или всё ещё первая? И вновь – двери открыты, ты летишь до репетиционной точки, параллельно закусывая очередной сигаретой, и, наконец, приземляешься на чьи-то спасительные руки, довольно замечая, что репетиция ещё не началась.       – Олег, ты в порядке? – в этом голосе он узнаёт Лёню. Вот кто его поймал!       – Да, я просто думал, что опаздываю, – он медленно поднялся, отряхивая куртку от неожиданно выпавшего снега.       – А куда спешишь? Сейчас только без пятнадцати, даже Димка ещё не пришёл.       – Ну, пока звук настрою, покурить схожу… – в голосе начали проскальзывать неуверенные нотки.       Олег в самом деле не понимал, как успел добраться до репетиционной точки за столь рекордное время. Или не опаздывал он вовсе, а ему просто померещилось. Сейчас это состояние перепрыгивало с безумных скачек, на которых хотелось забыть обо всём на свете, на тягучее болото, на котором каждая секунда пристально ощущалась и замечалась даже невооруженным глазом. Медленный подъем руки, включение аппаратуры, штекер, чих…       – Будь здоров! – с порога выкрикнул только что зашедший Озерский. – Лёнь, я тебе ещё немного обэриутов принёс. Хармса особенно.       – О, ништяк! – Фёдоров довольно кивнул, надел на себя гитару, начиная настраивать струны, и кинул быстрый взгляд на только что чихнувшего друга: – Олежа, ты какой-то помятый сегодня. Не выспался что ли? У кого всю ночь опять кутил? – он по-доброму ухмыльнулся.       – Не выспался просто, – сухо поддакнул Олег, закончивший с настройкой звука. – Покурить никто не хочет? – на что был дан единогласный ответ «нет», после которого он взял тетрадку со стихотворениями у Димы и молча вышел на улицу.       Олег вновь закурил сигаретку, открыл случайную страницу и нашёл до боли знакомые строки:       Я боюсь, что наступит мгновенье,       И, не зная дороги к словам,       Мысль, возникшая в муках творенья,       Разорвет мою грудь пополам…       – Олежа, ты там призраков что ли увидел? – из-за его плеча донёсся голос Лёни. – Дай прикурить, – Олег отдал тому тетрадку, чиркнул спичкой и зажёг сигарету.       – Стихотворение просто прочитал. Вчера похожий сборник у приятеля в гостях держал, открыл случайную страницу, а там Хармс с этим его стихотворением… – он вновь попытался открыть случайную страницу и снова оказался там же: – Вот опять! Не по себе мне как-то, Лёнь…        – Не переживай, всё нормально будет, – тепло ответил Фёдоров и быстро пробежался глазами по стихотворению. – На репетиции отвлечешься, а вечером и подавно. Ко мне идём, ты же не забыл? Всё в силе?       – Да, всё в силе, – он потушил сигарету и направился вместе с «начальником» обратно в комнату.       От слов Лёни ему явно полегчало. Как и от его неожиданного появления на улице. Умел он как-то неожиданно появляться и мягко успокаивать, да так, что до самого вечера Олег оставался в приподнятом настроении, пускай и в менее подвижной форме. На время репетиции образ пропасти и каких-то замутнённых чёрных картинок ненадолго исчезли, заменяясь красками и вспышками их музыкального коллектива. Он вспомнил вчерашние эйфорию и полёт, пытаясь собрать их остатки и вознестись хоть на мгновение, но с каждым прожитым часом к нему медленно подкрадывалось не самое приятное осознание кое-чего рокового и неизбежного.

***

      – Ну, будем! – хором выкрикнули музыканты и чокнулись стаканами с портвейном.       Отец Лёни как-то и где-то, по его заверению, что всё произошло «совершенно случайно», раздобыл ящик портвейна и добродушно отдал всё до единой бутылки своему сыну на «творческое распитие» со своими сотоварищами. Тот, конечно, согласился и любезно пригласил всех к себе. К сожалению, Рогожин заскочить к ним не смог – то ли жена ждала, то ли кто-то ещё, но, можно сказать, они были почти что в полном составе.       Пока Светка была дома, её занимал брат – спрашивал, как там семейная жизнь, когда она заглянет в гости, придёт ли на их концерт и, самое главное, никто ли её, случаем, не обижает. Было, конечно, в Олеге что-то странное, но Света решила, что это всё от вина – каждый ли день увидишь своего брата в нетрезвом виде? И, наверное, всё дело в усталости – Лёня же предупреждал, что они репетируют сегодня целый день и что он будет рад, если она приготовит им что-нибудь вкусненькое на ужин. И Света, накормив всех на несколько месяцев вперёд, быстренько собралась и ушла в гости, оставляя мужа, брата и их друзей одних в квартире.       Со временем общий градус начинал повышаться, и к песнопениям Лёни присоединялись и завывания Гаркуши, и удары Игорька по всевозможным поверхностям. Димка то и дело пытался что-то чиркать в блокнотик, импровизируя под играющую мелодию на ходу, а Коленька с Бондариком молча наблюдали за происходящим, время от времени что-то выкрикивая под общий шум и гам.       А ещё Фёдоров почему-то говорил, что с алкоголем никакой творческий процесс идти рука об руку не может, как то было «проверено» в Фаэтоне. В чём-то, возможно, он и был прав, но сегодня играющий во всю импровизационный акустический концерт имени всех и вся выдавал весьма достойную картину. И как прекрасен голос Лёни, когда он перестаёт стесняться собственной картавости и показывает всю свою природную силу слушателям!       – Лёня, молодчик вообще!.. – Олег вприпрыжку захлопал в ладоши, что поддержали и все остальные, облепливая его всяческими комплиментами, и предложил выпить ещё, чтобы продолжить их занимательное застолье.       И с каждым новым стаканом вина Олеже становилось всё туманнее и веселее. Он честно пытался забыться, выпустить пар в бесконечных плясках и разных выкрикиваниях, как ему казалось, точно в такт воображаемой бочке. И при этом, вместе с ощущением побега, Олег чувствовал, как нечто тёмное подбиралось к нему всё ближе и ближе – он выпивал уже в разы больше, нежели остальные ребята, и старался опередить неизбежное. И пока ещё способность выдавать связную речь из глубин памяти была при нём, Гаркундель то и дело начинал декламировать свои стихотворения в случайном порядке, медленно запутываясь в своих же словах и по итогу устало падая на диван, продолжая держать в руках бутылку портвейна.       – Ты это, проследи за ним, он нам ещё живой нужен, – заботливо высказался Димка, на прощание хлопая Фёдорова по плечу.       – Да, пусть у тебя переночует лучше, – дополнил Бондарик, застегивая куртку. – Светке большой привет и спасибо!       Дверь за ними закрылась, и в квартире их осталось двое, потому что Колик и Игорёк уже успели отчалить пораньше. Пока Олег молча продолжал своё распитие, уставившись в одну точку где-то прямо по центру комнаты, «начальник» начал неспешно прибираться, выкидывая пустые бутыли и валявшийся по углам мусор, чтобы Светка на утро пришла в чистую квартиру.       – Олежа, хочешь, я тебе что-нибудь сыграю и спою? – разобравшись с беспорядком, Лёня уселся напротив него и мягко посмотрел прямо в глаза, вытаскивая того из глубин космоса.       – Хочу!.. Сыграешь «Женщину»? – он выстрелил первую пришедшую на ум песню, после чего на щеках появился глубокий багровый румянец.       Фёдорова, конечно, позабавил выбор песни, но сказано – сделано, и комнату насытил свежий аромат искрящейся мелодии и тяжело выговариваемой буквой «Р», что нескончаемо продолжало умилять Гаркушу. Обычно песня исполнялась Рогожиным, но сегодня он решил сделать небольшое исключение для своего друга – да и никого здесь нет, кроме них, ему не о чём беспокоиться.       – Это ты в честь Серёги, который сегодня не смог? – Лёнька ухмыльнулся и отложил гитару в сторону, на что Олежа ему быстро поддакнул, параллельно задумываясь – а действительно, почему именно она?       Были же и другие песни, которые нравились не меньше сыгранно-спетой, но тут ему вновь вспомнилось одно своё небольшое открытие, которое продолжало душить его с нарастающей силой весь остаток вечера. Он всё ещё не хотел себе в этом признаваться, боялся последствий, осуждения и невозможности обратить время вспять. Олег молча всматривался в глаза Лёни, чувствуя, как у того возникает в голове всё больше вопросов от непонимания происходящего.       – Олежа, тебе, кажется, в глаз что-то попало… – выражение лица Лёни за секунду сменилось на очень трогательнее и сочувствующее, после чего он тут же прильнул на диван к своему другу и заключил того в крепкие объятия. – Ты чего?.. Перепил, что ли? И дрожишь ты как… я тебе сейчас плед принесу.       Лёнька быстро поднялся, сходил за тёплым махровым пледом, чей запах отсылал к далеким бабушкинским временам, и заботливо укрыл его, успокаивающе поглаживая по бедру.       – Привет… – единственное, что смог выронить Олег, теперь уже пытавшийся избегать прямого зрительного контакта и по итогу обессиленно зарывшийся лицом в свои ладони.       Очередность молчаливого наблюдения перешла к Лёне, который был не в силах понять ни причин, ни придумать какой-либо план действий, чтобы облегчить страдания друга. Единственное, что он делал – продолжал поглаживать того по плечу и по бедру, как когда-то его успокаивала мама в детстве.       И в какой-то момент Олег все же поднял голову, протёр пледом мокрые глаза и озвучил свои мысли вслух:       – Мне приснилось, как ты упал в обрыв, а я очень не хотел, чтобы ты туда падал…       От такого признания Лёня растрогался ещё больше, не чураясь вновь его крепко-крепко обнять.       – И Светка как без тебя будет… а я как без тебя буду… – его речь становилась более несвязной и раздробленной, но он всё равно крепко прижимался в ответ, каким-то шестым чувством ощущая, как теряет его навсегда. – Не уходи, пожалуйста, Лёня, я слишком люблю тебя, чтобы потерять…