Драбблы

- Ты мерзок. Такая знакомая и уже родная до боли фраза. Почему он это терпит? Почему каждый раз молчит, когда он так о нём отзывается? Просто он знает, что эти слова - правда. Он сам это знает и потому не имеет права возразить. - Ты жалок. И это он тоже знает. И от этого становится лишь хуже. Щёки начинают безумно гореть, горло сдавливает первая судорога. Стыд, зависть, обида смешиваются в адский коктейль, начиная медленно пожирать изнутри. Глаза предательски щиплет, а потом и вовсе всё расплывается. - Ты не посмеешь. Ты не уйдёшь из баскетбола. Спина впереди идущего напряжена, а рука, что сжимает его собственную руку, обжигает. Он держит крепко, хотя вырываться нет сил. Он лишь послушно идёт туда, куда ведут и безрезультатно пытается спрятать лицо за чёлкой. В любом случае это не поможет, ведь этот человек видит его насквозь. - Я больше не буду играть. Голос звучит жалко. Слова не хотят произноситься. Он уже решил, он не достоин. Играть после того что натворил, просто предательство. Свою вину ему не загладить никогда, а это единственное, что он может сделать. Это ничтожная цена за все мучения человека, который говорит, что простил. За такое простить нельзя хотя бы из-за обиды, а о гордости не идёт и речи. - Ты будешь играть. И ты выиграешь. - Меня это больше не интересует. - Играй ради меня. - Нет. - Играй за меня. Играй за все мои несыгранные матчи. - Я... Воздух застревает в горле, когда чужая рука отпускает его собственную. Сердце на секунду замирает, а потом начинает отбивать степ, когда впереди идущий останавливается и поворачивается лицом. Какое сейчас у него выражение, Ханамия не знает и даже не догадывается, но поднять глаза и посмотреть не хватает смелости. Он может только замереть и смотреть на чужие кроссовки, борясь с паническим приступом. Говорить он тоже не будет, не знает что. А вот упасть на колени и просить прощения ему было бы легче. Так не видно лица. - Посмотри на меня. Тело не слушается и вопреки всем мыслям, отрицательно вертит головой. Он не сможет взглянуть в эти честные и добрые глаза. Он не сможет смотреть в лицо тому, кто смог простить такой грязный поступок. А быть может, он врёт? Может он лишь притворяется, потому что по-другому ему не позволит совесть? Тогда было бы гораздо легче, ведь это было бы справедливо. И тогда он бы смог возразить. Так легче, потому что он слишком труслив и смириться сможет вряд ли. - Макото. Этот тихий и добрый голос всегда заставлял нервничать. Он раздражал до крапинок перед глазами и одновременно пробуждал другие, неизвестные чувства. После разговоров с этим человеком, всегда хотелось вырваться из замкнутого круга обмана и насилия. Но этот голос слишком рано замолкал, не давая шанса решиться на перемены. - Я уже сказал. Я больше не играю. - Не глупи. - Что ты за человек такой? Лезешь не в своё дело. - Это моё дело. - Ты ненормальный. Ты должен ненавидеть меня. А что мы имеем? Грубые слова, единственное оружие загнанного. Он пытается хоть как-то отстраниться, отгородиться, потому что кажется, если этот человек позовёт его ещё раз, то стыд сожжёт изнутри. Теппей действительно странный. Он спокоен, он терпелив, он великодушен. Великодушен ко всем и к тем, к кому не следует. Ему ведь всего 17, откуда такая мудрость и выдержка? - Всё хорошо. Просто посмотри на меня. - Чего я там не видел. - Пожалуйста. Руку снова обжигает чужая ладонь. Мелкая дрожь чужого тела заражает и его. Горячая ладонь продолжает оставлять метки, поднимаясь выше. Лишь у шеи рука застывает. Человек напротив не уверен, что это дозволено и стоит ли. Ханамия всё понимает. И что хочет сделать Теппей, и чем это чревато. Но всё равно не отстраняется, позволяя, давая разрешение. И словно услышав "да", Киёши всё-таки касается напряжённой шеи. Слегка пробегает кончиками пальцев, а потом аккуратно убирает чёрную чёлку, заправляя за ухо. Ханамии кажется, что его раздели, потому что без чёлки не стало трусливого укрытия. - Макото. В ответ, Макото хмурится и отводит взгляд, не оставляя попыток избежать взгляда карих глаз. Сейчас слишком неуютно, хочется укутаться с головой и закрыться где-нибудь, где никто не найдёт. Хотя этот человек найдёт везде. И то ли радоваться, то ли злиться, Ханамия никак не может решить. - Это твоя месть? - Это моё доказательство. - Доказательство чего? - Прощения. - Я и так верю. - Нет. Не веришь. В голосе слышатся нотки обиды. Это даёт маленькую надежду на ненависть с его стороны. Но он больше ничего не говорит, не позволяя всё чётко понять. И это снова заставляет путаться и волноваться. Как себя вести, когда другой человек, прямой участник истории, не даёт опознавательных знаков? - Почему ты прощаешь? - Не мог не простить. - Почему? - Возможно... Нет. Потому что... Поэтому. Ладонь, что всё время покоилась на плече, неожиданно стала ледяной и теперь обожгла холодом щёку. А после ощутимый контраст горячих, сухих губ на его губах. Лёгкое, нежное прикосновение, заставившее оцепенеть явно не от страха. Сердце наконец устало и замерло, позволяя услышать чужое, тяжёлое дыхание. Назвать это поцелуем, язык не повернётся ни у кого, но Ханамия был уверен, это самый настоящий поцелуй. - Ты... - Веришь мне теперь? - Нет... Сухие губы вновь нежно целуют, но теперь уже и в ответ тоже целуют. Неуверенно, по-детски наивно и неумело. Сейчас это не волнует никого. И пусть от этого порыва невыносимо больно. Пусть он заставляет винить себя ещё больше и даже ненавидеть. Этот порыв единственное, на что он сейчас способен. Быть может, так удастся облегчить ношу? Только вот чью, его или Теппея? Этого Ханамия тоже не знает и предпочитает пока не думать, потому что, похоже, легче станет обоим.