История в сонатной форме

Воздух наполнился диссонансами и шумами — музыканты, расположившиеся вокруг, настраивали свои инструменты, разыгрывались, перелистывали ноты на пюпитрах, изредка переговаривались, смазывали канифолью смычки. Просторная сцена практически полностью была занята ими, а отдельно, у самого края, демонстрируя свою красоту пустому зрительному залу, возвышался великолепный и, должно быть, немыслимо дорогой рояль, установленный на специальном пьедестале. Не мудрено — Яги Тошинори, известный на весь мир пианист, один из величайших виртуозов двадцать первого века, как его называли в прессе, постоянно сотрудничал с Токийской филармонией. Сейчас звезды еще не было на месте. Сиденье перед черным, как смоль, лакированным, ослепительно блестящим в свете софитов шедевром марки «STAINWAY AND SONS» пока пустовало. Разумеется, на репетицию окруженный славой человек мог приходить когда угодно, опоздать хоть на час, ему никто и слова не скажет. Это не относилось к остальным, а в особенности к Айзаве Шоте — рядовому виолончелисту, лишь пару дней назад пробившемуся в постоянный состав. Тот сидел в струнной группе, в третьем ряду, едва мог видеть дирижерский пульт с этого ракурса, но грех тут было жаловаться. Сегодня он играет с лучшим оркестром в Японии и должен выложиться на полную… Молодой мужчина немного нервничал. Ему придется читать с листа первый концерт Чайковского, еще и с такого некомфортного положения. Несмотря на все трудности, нельзя облажаться, ведь конкуренция среди музыкантов огромная, и потому нужно использовать каждый представившийся ему момент, чтобы показать себя с лучшей стороны. Осознание данного факта давило и заставляло волноваться. А это ведь всего лишь репетиция… Шота пробежался глазами по своей партии, просчитывая длительности и обращая внимание на нюансы. Обычно он умел настраивать себя, как и свой инструмент, сохранять спокойствие, но сегодня на нем лежало такое тяжкое бремя ответственности, что даже самый хладнокровный мог бы потерять самообладание. Попасть в коллектив филармонии это большая честь и одновременно невероятная тягость, учитывая перфекционизм их пожилого художественного руководителя по имени Такахиро Гато, о строгости которого слагали легенды. Что ж, вот и он, уже на своем рабочем месте, грозно стучит по пульту дирижерской палочкой, обращая на себя внимание и создавая тишину. — Всем добрый вечер. Пока Яги-сан не подошел… — начал тот, но его внезапно прервали. — Я здесь, прошу прощения… Немного задержался. — высокая, стройная фигура пианиста проявилась из темноты закулисья. Его дыхание сбилось — похоже, из-за бега. В изящных руках с большими, но аккуратными кистями была зажата толстая папка с партитурами. Из одежды — голубая рубашка с подвернутыми рукавами и обычные бежевые брюки. Светлые, практически золотые волосы чуть подрастрепались и легли в легкой небрежности. Одна из прядей спереди была заколота металлической невидимкой. Вид в целом был запыхавшийся, отчасти растерянный и подкупающий своей простотой. Ни капли надменности. Так вот как значит выглядит маэстро в реальной жизни… Шота бы сказал, весьма мило и… уютно, хотя как это прилагательное можно применить к человеку? — Ты мог бы и не спешить так, мы бы подождали. — руководитель, похоже, тоже заметил то, как тяжело дышал его коллега. Они обменялись рукопожатием, а потом блондин с дружелюбной улыбкой поприветствовал всех оркестрантов, поднимаясь к роялю. Те бодро ответили, видимо, уже привыкшие к постоянной компании Яги. Айзава воздержался, надеясь, что знаменитость от мира классической музыки просто не заметит его в толпе. — Что ж, теперь все в сборе, так что можем начинать. Чайковский, первая часть, с начала и до конца. — руки дирижера взмыли вверх, давая темп и «обратный отсчет». Все началось с вступления медных духовых, затем — протяжная, звучная, распевная мелодия. Шота дублировал здесь главную партию на октаву ниже, пока это было не сложно и все шло вполне неплохо. Тошинори обозначал свое присутствие раскатистыми, звенящими, восходящими аккордами. После завершения первого гармонического оборота, настал черед соло фортепиано. Яги передал тембром своего инструмента всю мощь главной темы, выжал из рояля все, что было только можно, чтобы получить плотный, «мясистый» звук. Следом — быстрые, переливающиеся, виртуозные пассажи. Темноволосый музыкант не заметил, как слишком увлекся рассматриванием филигранных движений длинных пальцев, точных перемещений рук, которые творили что-то невероятное. Все это, словно вишенкой на торте, завершилось лавинообразной каденцией, и вновь началась главная тема. Виолончелист не сразу понял, что ему уже нужно вступить. Лишь оторвавшись от необыкновенного зрелища, которое из себя представляла игра блондина, он осознал, что пропустил долю… — Так, стоп! Кто сейчас налажал?! Сознавайтесь. — дирижер одним движением остановил всех и начал пытаться вычленить виновника своим орлиным взглядом. Да, этого человека определенно отличал очень развитый слух, раз он сразу распознал огрех в оркестре. Это было очень обидно. Из-за невнимательности и несосредоточенности Шота совершил глупейшую ошибку. Делать было нечего, пришлось встать, обратив на себя внимание всех присутствующих, и сказать правду. Скрывать не выйдет — иначе начальник точно будет пытать всех, пока не докопается до истины. — Это был я, извините. — сказал молодой мужчина, чуть склонив вперед голову. Длинные, черные, волнистые волосы отчасти прикрыли его лицо, заодно помогая скрыться от чужих реакций. Руководитель цокнул языком, издал короткий разочарованный вздох. — Новичок, значит. Ну смотри у меня. А почему так получилось, объяснить можешь? — слова не были сказаны сердито, но вот вопрос уже поверг в ступор. Айзава замер, а потом его взгляд невольно устремился в сторону Яги Тошинори. Тот заинтересованно наблюдал, убрав руки с клавиш и повернувшись лицом в их сторону. Вот черт! Известный, гениальный пианист, сидящий совсем рядом, являлся для Айзавы безусловным авторитетом, даже будучи специалистом игры на другом виде инструмента. Не кумиром — но все равно важной фигурой, которая в свое время мотивировала на новые свершения. Увидеть такого человека вживую — это в любом случае означало испытать некоторые новые впечатления. В общем-то, не было ничего удивительного в том, что он засмотрелся на то, как работает мастер своего дела, и поэтому позволил себе оплошность, но гордость не позволяла сказать это вслух. — Я отвлекся. Уверяю, больше такого не повторится. — виолончелист раскрыл лишь часть правды, не стал развертывать мысль, и этого, к счастью, хватило. — Ладно, даю тебе второй шанс, но учти — я слежу за тобой. Ты еще должен доказать, что можешь находиться здесь, парень. Так что возьми себя в руки и покажи на что ты способен. Еще раз, с начала! Слова дирижера подействовали — все остальные два часа Шота все же смог держать внимание сконцентрированным до предела и выстоять до конца без единой запинки. Для этого пришлось выбросить все посторонние мысли. А еще он понял, что обязательно нужно заниматься усерднее, чтобы догнать остальных, а также вызубрить наизусть весь репертуар. Ему не хватало тонкости, иногда трудно было уложить в голове все детали, и поэтому получалось довольно топорно. После репетиции, начальник подозвал его к себе, поговорить с глазу на глаз. — Что смогу сказать… потенциал у тебя есть. Но если будешь халявить — распрощаемся. Как тебя зовут? — Айзава Шота. — виолончелист испытал приятное удовлетворение. И все-таки у него получилось сделать это! Задача была успешно выполнена! Но, опять же, чтобы удержаться на новом месте, придется приложить немало усилий. — Ладно, я запомню. Ты все понял? — шеф посмотрел в глаза каким-то пронизывающим взглядом. Стало немного не по себе. Он и правда настолько строг, как говорят? Видимо, придется узнать лишь впоследствии. — Да, Такахиро-сан. Постараюсь не подвести. — кивнул черноволосый. — Что ж, дерзай. Айзава попрощался с дирижером, повесил за спину уже убранный в чехол инструмент и направился к выходу из зала. Пространство вокруг пустовало — музыканты ушли, убрав за собой стулья и пюпитры, а клавиатура рояля была закрыта крышкой. Не успел Шота дойти до двери буквально пару шагов, как вдруг створка отворилась и в помещении показался Яги. Они нежданно-негаданно столкнулись прямо лицом к лицу. — Привет. — на секунду опешивший от неожиданности блондин легко улыбнулся. — Мы же еще не знакомы? Меня зовут Я… — Да, я знаю, как вас зовут, Яги-сан. Можете не представляться. — мужчина произнес это слишком холодно даже для самого себя. Сердце забилось быстрее от нахлынувшего волнения. Получилось крайне невежливо, нужно срочно исправляться. — Я — Айзава Шота… Извините, что перебил, но я думал, что ваше имя и так знаменито, так что нет нужды утруждать себя… Тошинори издал странный смешок. Виолончелист не мог понять, что это означает, пока собеседник не заговорил. — Очень приятно. Лучше воспринимай меня так же, как всех остальных. Я на деле не сильно отличаюсь от них. Просто по какой-то случайности вышло, что известность пришла ко мне. Но я думаю, любой из тех, кто играет в этом оркестре, достоин того же самого. И давай на ты, ладно? Пианист протянул руку для рукопожатия. Шота взглянул на нее — аристократично-изящная, с длинными, будто бы точеными пальцами, она показалась чем-то бесценным. Сколько в ней таилось скрытой силы, которую Айзава как раз наблюдал сегодня; сколько в ней было нежной легкости, чувственности; какие мельчайшие безупречные движения она могла воспроизводить, выдавая самые виртуознейшие скоростные арпеджио; как она могла заставить рояль петь, дышать, жить. Яги Тошинори был примером того, как нужно ощущать музыку. Обучаясь в консерватории, Шота постоянно пересматривал видео его концертов, в какой-то момент даже было необдуманное желание сменить направление. Но это быстро прошло, потому что он понял, что к виолончели тянет намного больше. Однако, на занятиях по общему фортепиано он часто пытался повторить то, что делал маэстро, и сразу ощущал, какая между ними огромная пропасть. Вспоминая все это, Айзава с внутренним благоговением коснулся теплой ладони, осторожно сжал. На ощупь кожа была очень приятной и мягкой, видимо, мужчина тщательно следил за своими руками. — Хорошо. Давайте… давай на ты. — черноволосый не стал надолго задерживать время их рукопожатия. Касание длилось всего несколько секунд. Самым удивительным было то, что прославленный пианист оказался скромным человеком, будто даже преуменьшающим свою значимость. Неужто, звездная болезнь его не постигла? — Замечательно, вот и познакомились. Хорошего вечера, Айзава-кун. Я пойду, мне нужно работать. — взор голубых глаз устремился в сторону рояля. Ах вот оно что… Тот и не думал уходить, остался заниматься дальше. И до скольки он пробудет здесь? Что-то подсказывало Шоте, что допоздна. — И вам… и тебе того же. — мужчина сконфузился, покачав головой. Только что ведь говорили об этом, что ж такое?!.. Но случайная оговорка вызвала на лице блондина лишь кроткую улыбку. — Ничего. Не волнуйся, все в порядке. До встречи. — Тошинори поспешил вглубь зала, по пути помахав рукой.

***

Следующие несколько репетиций хоть и прошли относительно неплохо, но все больше говорили о том, что надо бы повышать свой уровень быстрее, да и к тому же, близился концерт. Узнав, что здание филармонии открыто для сотрудников практически круглые сутки, Айзава не мог не воспользоваться возможностью брать ключи от одного из репетиционных кабинетов по ранним утрам и поздним вечерам. В доме, где он жил, были тонкие стены, через которые прекрасно проходили даже не слишком громкие звуки, поэтому мужчина мог репетировать и разучивать партии у себя в квартире только днем (хотя иногда даже этим соседи были недовольны). А этих нескольких часов хватало не всегда, так что виолончелист стал частенько захаживать в филармонию в нерабочее время, чтобы вдоволь позаниматься. Каждый раз, как он появлялся там, постоянно наблюдал Яги за своим роялем, как будто тот приклеился к стулу и не покидал насиженное место даже ночью. Так вот каким трудом достается мастерство… Все не так просто, как казалось. Тошинори, судя по всему, пришел к успеху не столько благодаря таланту, сколько благодаря своему упорству и трудолюбию. Однажды, Шота, только придя с улицы, остановился у двери в концертный зал, приоткрыл ее и стал слушать. Музыкант практически сразу узнал исполняемое произведение: это одна из самых технически сложных вещей для фортепиано — «Ундина» Равеля. Было невозможно не восхититься, насколько воздушно ощущалось полотно из пульсирующих созвучий, похожих на падающие капли, насколько плавно перетекали хроматические пассажи из верхнего регистра в нижний и наоборот. Чистое волшебство. Черноволосый дослушал до конца, до самой кульминации, а после пошел к нужному кабинету. Прошло совсем немного времени, как он начал играть, а голова уже перестала что-либо соображать. Видимо, клонило в сон, потому что на часах было всего около восьми утра. Виолончелист решил выйти на улицу — проветриться и взбодриться. Шагая по коридору, он встретил Тошинори, вышедшего из зала. — Привет! — блондин сразу поздоровался, когда Шота подошел ближе. В отличие от своего младшего коллеги, тот выглядел весьма оживленно и пребывал в приподнятом и энергичном настроении. — Ты чего тут так рано? — Привет… Мне нужно учить партии, концерт скоро. А дома я не могу. Честно, хотел бы тебе задать тот же самый вопрос. — ответил без энтузиазма Айзава. Яги обратил внимание на его уставшее выражение лица, о чем не мог не сказать. — Ну, как ты заметил, уже скоро концерт, мне нельзя терять форму. А еще захотелось разобрать несколько новых пьес. Кстати, с тобой все в порядке? Какой-то ты вялый. В подтверждение слов пианиста, на Шоту напала внезапная зевота. Он не смог сдержаться, хотя всеми силами пытался. Пришлось просто прикрыть рукой рот. На глазах невольно выступила влага, которую молодой мужчина тут же стер рукавом водолазки. Да, это определенно не то, что было стоило бы показывать одному из светил исполнительского мастерства… Тошинори на это лишь по-доброму усмехнулся. — Не выспался? Я тут как раз решил выпить кофе, могу взять тебя с собой. — предложил виртуоз. Удивительно, но Айзава все больше убеждался в том, что Яги — добродушный и понимающий человек. Есть ли в нем вообще какие-то минусы? Наверное, главный — это чудовищная одержимость своим делом. И скорее всего, есть еще какие-то, но они, понятное дело, проявятся не сразу. — Да, чашечка крепкого эспрессо сейчас не помешает. — вздохнул виолончелист, после чего они вдвоем, не сговариваясь, пошли к выходу из здания. Сказал бы кто Шоте месяц назад, что его позовет на кофе сам Яги Тошинори, он бы ни за что не поверил. Снаружи уже было ослепительно светло и ярко, так что Айзава невольно прищурился. Весна близилась к завершению — на календаре был конец мая. Солнце еще находилось довольно низко, ясное голубое небо разрезали пару перистых облаков. Ветер приятно окутал теплым дуновением, отчего листва деревьев зашумела, словно шепча что-то на ухо. Музыканты неспешно прошли вдоль небольшого раскинувшегося перед филармонией скверика. Воздух здесь был наполнен сладковатым, терпким ароматом цветущих кустов сирени. Блондин явно наслаждался всей этой атмосферой, даже со стороны чувствовалось, насколько его переполняет радостное возбуждение. Шота при всем желании не мог разделить восхищение моментом в той же мере — он чувствовал в теле очень нервирующую сонливость. — Ты упоминал, что решил разобрать новые пьесы. Какие, если не секрет? — виолончелист нарушил тишину между ними, заставляя мужчину обратить на себя внимание. — Хм, «Ночного Гаспара» Равеля и «Три сонета Петрарки» Листа. — Весьма романтический выбор. — заметил черноволосый, делая упор на эпоху написания указанных произведений. — Да, я люблю романтизм. Но часто приходится учить много другого материала, а на то, что хочется, времени не остается. К концерту у меня уже все готово, так что, пока есть несколько более менее свободных дней, я этим пользуюсь. Свободных дней?! Это удивило Шоту, ведь Тошинори и так сидит перед клавишами практически целыми сутками. Но, если поразмышлять, то да, сейчас график у звезды, похоже, не так сильно забит. Яги ведь и ездил в концертные туры по всему миру, и участвовал в записях на различных студиях, и не забывал про игру в ансамбле или в оркестре, про интервью и перфомансы в телепередачах и шоу, давал мастер-классы. Значит, сейчас Тошинори встает с самого раннего утра, просто чтобы помузицировать в свое удовольствие? Это казалось чем-то диким. Почему бы ему не устроить себе пару выходных? Видимо, этот человек и правда трудоголик до самого мозга костей. — Я заметил, что ты много времени уделяешь занятиям… Как ты умудряешься не переиграть руки? — Перед тем, как начать играть, всегда разминаюсь и делаю упражнения на растяжку. Устраиваю перерывы, если чувствую излишнее напряжение в мышцах. Стараюсь пить достаточно жидкости, обезвоживание может плохо сказаться на суставах. Пользуюсь специальным кремом, чтобы кожа не потела, а такое иногда может происходить в самый ненужный момент. В зимнее время не выхожу на улицу без перчаток. Ох, наверное, я слишком увлекся… — на самом деле, было очень любопытно послушать, как этот человек сохраняет трудоспособность, узнать важные мелочи, которые многое значат в его ежедневной рутине. — Нет, нет, продолжай. — попросил Айзава с необычной для себя заинтересованностью. Рассказ Яги возобновился, тем временем, они подошли к кофейне. Заказав кофе с собой, они сели на лавочке в сквере. Попивая из бумажного стаканчика горячую горечь бодрящего напитка, виолончелист узнал также, почему знаменитость репетирует именно в зале филармонии, почему ему нравится здешняя атмосфера и коллектив. — Я сравнил темпы своей работы в различных местах, и пришел к выводу, что здесь обстановка наиболее располагающая, я успеваю больше, чем где бы то ни было. Иногда Такахиро-сан может дать совет с высоты своего опыта, указать, если вдруг я что-то случайно упустил из вида. И здесь ко мне уже все привыкли, так что, я чувствую себя более свободно. Кстати, может, ты тоже расскажешь что-нибудь о себе? Шота немного растерялся, услышав вопрос. Он как-то растворился в речи собеседника, забылся, так что пришлось экстренно собрать мысли в кучу. — Хм, ну… До того, как я попал сюда, я несколько лет работал учителем в музыкальной школе. Это было… увлекательно, в какой-то степени. Смотреть, как растут твои ученики и правда занятно. Но, когда я узнал, что проходят прослушивания в филармонию, я решил попробовать себя. Не думал, что получится пробиться, это стало приятной неожиданностью. — Ты был учителем?! Мне трудно представить тебя в этой роли. — недоуменно похлопал глазами блондин. — Почему? — настороженно спросил черноволосый, чуть нахмурившись. — Просто ты такой серьезный, я даже еще ни разу не видел, чтобы ты хоть раз улыбнулся. Когда я думаю о занятиях музыкой с детьми, то, мне кажется, важно быть… веселым? Увлекать их? Или я не прав? У меня в этом практически нет опыта. — Ну, отчасти, ты сказал верно. Увлекать необходимо, но, как мне кажется, дисциплина все же стоит на первом месте. Для получения результата, ты должен заниматься вне зависимости от своего желания на данный конкретный момент. Да и я работал не с младшими классами, а со средними. Чем младше ребенок, тем важнее для него игровая форма обучения. — Это так интересно! — в чужих глазах зажглись огоньки. — Я в своей жизни помогал поднять уровень навыка только профессионалам, но никогда не объяснял кому-то самые основы. Айзава даже не представлял, что может поведать что-то новое для Тошинори. Тот казался каким-то недосягаемым, но в то же время удивлялся обычным, рядовым для Шоты вещам.

***

Всю следующую неделю, каждое утро они стали вместе пить кофе по утрам, когда делали перерыв от своих занятий. Это стало их маленькой традицией, которую виолончелист находил очень приятной. Разговаривали они по большей части о захватывающей обоих теме — о музыке. Обсуждали разных композиторов, исполнения тех или иных произведений, иногда дискутировали. Яги рассказывал о разных произошедших с ним забавных историях во время поездок, а Айзава — о необычных случаях на проводимых им уроках. Могли изредка перейти и на что-то отвлеченное, но их все равно спустя время словно примагничивало обратно к разделяемой обоими страсти. Шота стал замечать, что часто засматривается на коллегу, находит привлекательными его манеру речи, естественные живые жесты и мимику, блеск в его голубых глазах. Особенно завораживало наблюдать за ним во время игры — недаром его называют гением. Сосредоточенность на лице Тошинори и то, как он входит в состояние потока, просто не оставляли равнодушным. Став ближе к тому, кого считал недоступным, кого представлял звездой, смотрящей на него с небесного свода, черноволосый только больше проникся к нему симпатией. Несмотря на свою всемирную славу, он не испортился, не возымел гордыню. Он просто был тем, кто по-настоящему оставался верен своему делу, отдавал своему занятию всю душу без остатка, выкладывался на все сто процентов на каждой репетиции. Однажды вечером, когда оставался всего день до концерта, Айзава снова взял кабинет, чтобы отработать все неудачные места и отполировать свои партии до идеала. В дверь внезапно постучались, и Шота был вынужден прерваться. Створка приоткрылась, из-за нее показалась знакомая блондинистая голова. — Айзава-кун, ты сейчас сильно занят? Я могу оторвать тебя ненадолго? — спросил Яги. — Наверное, можешь. Что-то срочное? — это было немного странное поведение со стороны пианиста, ведь они обычно пересекались лишь по утрам. Похоже, один из них решил перейти установленную границу и пойти дальше, к более плотному сближению… Мысль об этом заставила Шоту испытать легкое волнение. А может, это всего лишь выдумка, и окажется, что есть некоторая веская и сугубо формальная рабочая причина?.. — Нет, не срочное, но… Я бы хотел тебе кое-что показать. — неужели, Тошинори нервничает?! Или просто показалось?.. В любом случае, виолончелист уже был заинтригован, так что не смог бы отказаться. — Ладно, пойдем. — пожал плечами мужчина и встал. — Только, пожалуйста, возьми с собой свой инструмент. — попросил виртуоз, чем вызвал еще больше вопросов. Конечно, Айзава выполнил просьбу, а затем направился за коллегой в сторону зрительного зала. Они оба зашли в просторное помещение, после чего маэстро подозвал спутника наверх, к роялю, и указал на стоящие на подставке ноты. Темноволосый вгляделся в текст, напечатанный на титульной странице, в оглавлении.

С. В. Рахманинов. Вокализ

— Не совсем понимаю… Это же вокальное произведение. — озадаченно протянул Шота, ожидая объяснений. — Кхм, ну… Это переложение. Для виолончели и фортепиано. Я уже аккомпанировал эту вещь раньше, и подумал, что стоит попробовать заменить голос на инструмент. Не мог бы ты попробовать сыграть со мной? У меня есть второй экземпляр. — Так ты хочешь, чтобы я побыл солистом? С тобой?.. — эта мысль, невольно сказанная вслух, повергла в ступор. По сути, он здесь еще никто, его пока даже не допускали к каким-то одиночным, самостоятельным частям во время игры в оркестре. А человек, который прямо сейчас просит его сыграть главную партию в дуэте является звездой мирового масштаба. Кроме всего прочего, тот еще и специально подготовил ноты… Айзава посмотрел на голубоглазого мужчину, стоящего рядом, тот уверенно кивнул. — Мне кажется, лучше найти более подходящую кандидатуру, под стать своему уровню? Нет?.. — на лице виолончелиста появилось сомнение в смеси с непониманием, отчего Тошинори встревожился. — Айзава-кун, почему ты так плохо о себе думаешь? С чего ты решил, что ты недостоин сыграть со мной? Давай хотя бы просто попробуем. Мне кажется, у тебя хорошо получится. Ну же… — взгляд Яги прямо-таки умолял Шоту согласиться, и тот не смог противиться, хотя и очень сомневался. — Ладно… Давай попробуем. — темноволосый вздохнул и пошел обустраивать себе место — поставить стул и пюпитр, забрать копию нот и установить все так, чтобы было удобно. В груди как-то тяжело заухало. По идее, сейчас он должен быть рад, как никогда, но почему в душе засело такое сильное смятение? Прежде чем начать, он пробежался глазами по нотам, покрепче сжал в руке смычок, взглянул на уже приготовившегося Тошинори и легко кивнул ему. Тишину в зале разбили три прозрачных, кристально-чистых консонанса, после чего Айзава вступил. Сейчас он должен петь с помощью виолончели, исполнять свое соло так, будто он вокалист. Сейчас он главный… А Яги пойдет вслед за ним. Осознание этого заставило испытать странное, неправильное удовольствие. Мелодия была потрясающе проникновенной, Шота постарался прочувствовать ее как можно лучше, уловить каждую фразу, скользя волосом смычка по струнам. В теме были заключены и нежная, кроткая грусть, и плещущаяся, волнующаяся патетичность, и яркий драматизм. В какой-то момент, начав варьировать темп в репризе, музыкант ощутил настоящую свободу. Он стал добавлять от себя новые краски, а партнер досконально все воспринимал, безошибочно его дополняя. Это было похоже на полный пылкости танец. В конце концов, Айзава разошелся не на шутку, усилив вибрато до колебаний в полтона, атакуя стремительно, яростно, бескомпромиссно, а затем резко, внезапно уйдя в пианиссимо. Напряжение снова начало нарастать, но после сошло на нет. И вот — последние фразы… Два их голоса, две перекрещивающиеся, перекликающиеся темы мягко сплелись между собой, а последняя трель и вовсе заставила сердце затрепетать. И кто сказал, что секс — это лучшее из удовольствий? Шота мог бы поспорить с этим прямо сейчас, выдерживая до конца последнюю длительность. Когда тишина вновь воцарилась в зале, темноволосый повернул голову. Яги сидел без движения, смотрел куда-то вниз, на клавиатуру рояля, прикрыв ладонью губы, а его щеки покрылись легким пунцовым румянцем. Что это значило?! — Я сделал что-то не так? — тихо спросил Айзава. Блондин дернулся от внезапных слов, смущенно посмотрев на коллегу, но потом будто пришел в себя и неловко усмехнулся. — Нет, все СЛИШКОМ так, Айзава-кун. Ты очень удивил меня. Это было бесподобно… А как твои впечатления по поводу этого всего? Виолончелист поправил волосы, убрав прядь за ухо. Его губы сложились в теплую, легкую улыбку, заставляя глаза виртуоза округлиться в изумлении. Тут даже и не потребовалось никаких слов, чтобы Тошинори понял, что Шота тоже получил от произошедшего самые вдохновляющие эмоции…

***

Что ж… Невозможно было отрицать то, что между ними образовалось некое напряжение. Но мужчины предпочли проигнорировать этот факт и не стали обсуждать странные ощущения, которые возникли у них во время совместной игры. Тем более, было некогда — уже вечером следующего дня предстояло выступление. Для Шоты это был дебют в составе Токийского филармонического оркестра, так что все следующее утро он посвятил тому, чтобы настроиться на нужный лад. Впервые за много дней, он не стал вставать рано, позволив себе проспать практически до обеда, привел себя в порядок, гладко выбрился, неторопливо позавтракал. Он все никак не мог выбросить из головы то, как Яги похвалил его. Данное событие на самом деле грело душу и вселяло уверенность. Он заслужил восхищение со стороны музыканта с мировым именем, при том, что вчера во время исполнения просто находился в моменте, поддался эмоциям. Самым неприятным же было то, что они на самом деле еще не стали по-настоящему близкими, но Айзава уже почему-то чувствовал себя виноватым за то, что не пришел сегодня в раннее время, как делал это постоянно в последнюю с лишним неделю. Не заставил ли он человека ждать? Не заставил ли волноваться? У него даже не было номера телефона Яги, чтобы предупредить о своем отсутствии, что тоже показалось большим упущением. Не воспримет ли это Тошинори на свой счет? Не подумает ли лишнего? О боже… Сейчас нужно думать совсем не об этом, а о концерте! Вспоминать партии!.. Айзава похлопал себя по щекам, пытаясь прийти в чувство. Как трудно контролировать ход своих мыслей, когда те постоянно возвращаются к одной и той же теме. Мужчина решил заняться делом, чтобы перестать понапрасну терзать себя размышлениями — выгладить свой парадный черный костюм-тройку с фраком и белую рубашку, натереть до блеска туфли. Оставалось буквально пару часов, прежде чем Шота должен был выйти, и это время пролетело незаметно. Собравшись, проверив, все ли он взял, виолончелист вызвал такси и поехал в филармонию. В коридоре сегодня оказалось намного оживленнее, чем обычно. Приглашенных музыкантов не было, играли все уже знакомые люди. После короткой настройки и буквально пятиминутной репетиции в зале, оркестранты пошли переодеваться и готовиться. Концерт начинался ровно через час. Натянуть на себя костюм, надеть галстук-бабочку перед зеркалом и подвязать волосы резинкой сзади не заняло много времени. Шота почему-то чувствовал легкий мандраж. Он зашел в один из пустых кабинетов, где было фортепиано и решил снять напряжение, сыграв ноктюрн Шопена, который выучил еще в консерватории для сдачи одного из экзаменов. Конечно, его игра никогда бы не сравнилась с тем, что делал Тошинори, тут уж никто бы не поспорил… Подумав об этом, Айзава вздрогнул от внезапного осторожного касания к своему плечу. Обернувшись, он увидел Яги в безупречно сидящем по фигуре светло-сером фраке, с тщательно уложенными лаком волосами. От него пахло каким-то легким, ненавязчивым, свежим, словно горный воздух, парфюмом. — Прости, я напугал тебя? — снисходительно улыбнулся мужчина, а потом пригляделся, чуть прищурившись. — Мне кажется, или что-то в тебе изменилось? Ты стал выглядеть моложе… — Нет, все в порядке. — Шота взялся за свой подбородок, задумавшись о последней сказанной пианистом фразе, и нужная мысль сразу же пришла в голову, когда он не нащупал привычной щетины. — Ах, да… это, видимо, из-за того, что я побрился. — Точно! — щелкнул пальцами блондин. — И как я не догадался? Эта особенность выглядела такой естественной, такой… твоей, что я даже и не обращал на нее большого внимания. Кстати… отлично выглядишь. — Спасибо. — сухо ответил Шота на комплимент. Подобные слова от знаменитости немного напрягали, хоть и были на самом деле приятными. — Только, если позволишь… Я бы хотел немного поменять твою прическу. Ты не против? — маэстро снова выглядел каким-то неловко-зажатым, и слова как-то сдавленно, будто с приложенным усилием вылетали с его губ. Айзава не мог понять — так между ними происходит что-то? Или все же нет, и это все его собственные додумки? — Гм… Нет. Делай, что хочешь. — после этого, Шота развернул голову, отворачивая от собеседника и позволяя ему дотронуться до своих волос. Сначала виолончелист ощутил, как голова освобождается от плена резинки, потом — как чужие искусные руки бережно собирают пряди с висков, забирают назад челку со лба и затягивают это все на затылке. Затем кожу уколол холод металла — Тошинори еще где-то взял заколку. Айзава вспомнил, что в самый первый раз, когда увидел Яги, тот ходил с обыкновенной невидимкой. Так странно было осознавать, что сейчас делает этот человек… Их взаимодействие внезапно стало более тактильным. Определенно, здесь что-то нечисто. Но, с другой стороны, жесты на самом деле довольно невинные, можно легко отнести их к вежливости, не более. — Все, готово. Здесь есть маленькое зеркало, можешь оценить, что получилось — предложил Тошинори. Шота встал из-за инструмента и, отыскав висящий на стене предмет, подошел и посмотрелся. Волосы в целом лежали свободно, но не лезли в глаза за счет убранных назад передних локонов, которые образовывали сзади аккуратный пучок. Мужчина покрутил шеей, пытаясь рассмотреть получше. — Как по мне, неплохо. — вынес свой вердикт музыкант, чем вызвал у собеседника облегченный вздох. — Я так рад. Да, кстати, я не помешал тебе? Ты ведь настраивался к выходу на сцену? — спросил Тошинори, спохватившись. Интересно, для чего тот вообще пришел сюда? Какая у него была причина для этого?.. — Да, настраивался. По правде, я немного нервничаю. Так что… наверное, мне и правда лучше побыть сейчас одному. — отчасти соврал Шота. Он совсем запутался, видит ли намеки на самом деле? Хотелось бы спокойно посидеть и разобраться в этом, но Яги был рядом и подозрений от его присутствия становилось только больше. — Прости, пожалуйста. Я просто хотел пожелать тебе удачи, на самом деле, но отвлекся… В общем, не волнуйся. Все будет отлично! — понятно, значит, вот почему… Айзава ощутил укол совести. Сколько он успел всего напридумывать, а это оказалось всего-навсего желание поддержать новичка перед самым первым концертом в новом коллективе. Яги и правда очень добрый человек. Настолько, что проявления его доброты можно спутать с флиртом, черт возьми! — Спасибо. — молодой мужчина опустил взгляд, не в силах смотреть в глаза виртуозу. Он только что вышел из плена собственных иллюзий. Он же не в какой-нибудь романтической повести, где знаменитость может влюбиться в обычного, невзрачного человека! Как можно после похвалы его исполнению настолько возгордиться, чтобы вообще допустить мысль о том, что Яги Тошинори и правда мог воспылать к нему нежными чувствами?! Какой же он идиот! — Ладно, больше тебе не мешаю. — блондин в следующую секунду покинул комнату, а Айзава снова сел за фортепиано. Он не удержался, нецензурно выругался и в гневе ударил кулаком по клавишам. Инструмент издал рваный, режущий уши звук.

***

Каблуки мужских кожаных туфлей застучали по половому покрытию сцены. Шквал аплодисментов в момент заглушил все вокруг, в том числе и тихие звуки, издаваемые выходящими на сцену оркестрантами. Музыканты стали проходить к своим местам, в их числе был, конечно, и Айзава Шота. Виолончелист встал в третьем ряду струнной группы, заметив, что софиты включены на более высокую мощность, нежели на репетициях. Они практически полностью засвечивали зрительный зал, так, что со сцены тот напоминал черную, пустую, беспросветную пропасть, однако каким-то образом было и так понятно, что сегодня в филармонии аншлаг, и нет ни одного свободного места. Дирижер оказался на месте позже, дал команду рукой, и затем все они поклонились и сели, заняв нужное для игры положение. Следом, самым последним, как и подобает звезде, вышел Яги Тошинори, легкой походкой направляясь к своему инструменту, купаясь во внимании публики, приветствуя их глубоким, пламенным поклоном, ведя себя ярко, привлекающе. Человек пребывал явно в своей стихии. Хлопки стали еще громче, к ним прибавились восхищенные крики, свистки. Появление пианиста привело людей в настоящий восторг. На сцену полетели цветы, хотя, казалось бы, еще даже ничего не началось. Блондин сел за рояль, приготовился, и затем дирижер взмахнул палочкой, заставляя оркестр зазвучать. По залу эхом пронесся первый концерт Чайковского. Айзава сосредоточился на своей партии. Нервы сначала давали о себе знать, но, так как он не видел зрителей, то и небольшое волнение потихоньку сошло на нет. Тошинори же отличался тем, что никогда не подавал музыку скучно, наверное, именно из-за этого он и стал всенародным любимцем. Выступление шло долго и к концу уже казалось выматывающим, ведь сегодня в их программе также был концерт Грига. Яги при этом совсем не показывал усталости, наоборот, к кульминации всего действа он только больше разгорячился, похоже, подпитываемый энергией, шедшей с зала. И вот, остались последние такты. Прогремел финальный аккорд, и после, зрители разразились оглушительными аплодисментами, их охватило всеобщее ликование. Музыканты поклонились по команде своего руководителя, а виртуоз в это время вышел на авансцену. Люди выбегали наверх, дарили ему такие огромные букеты, что скоро мужчина мог просто в них утонуть. Казалось, что от него исходит свет, его улыбка была такой лучезарной, что ослепляла. Да, вживую это выглядело еще невероятнее, чем на записи. В груди появилось приятное тепло, отчего Шота задумался об одной неочевидной вещи. Может, есть иная причина в том, что ему кажется, будто Тошинори влюбился в него? Как-то на лекции по психологии им рассказывали об одной из разновидностей психологической защиты - о проекции, когда собственные переживания ты переносишь на другого человека. Айзаве всегда было сложно проявлять открыто свои эмоции, он практически все время прятал их глубоко в душе. Так, может, это его чувства пытались вырваться из построенной внутри крепости?... В любом случае, даже находясь близко в физическом плане, Яги Тошинори все равно оставался недосягаемым, непревзойденным, совершенным... А теперь, к тому же стал несбыточной мечтой, которая маячила на уровне вытянутой руки, но поймать ее казалось невозможным. Оставалось лишь любоваться со стороны и радоваться тому, что у тебя есть возможность наблюдать за этим единственным в своем роде феноменом...