История в сонатной форме

— А здесь находится гримерная. Тошинори открыл дверь, и перед ними предстала небольшая комнатка с большим, обрамленным лампами зеркалом, просторным шкафом для концертных костюмов и спрятавшимся в углу клавишным инструментом, прикрытым каким-то полотном. Брюнет непроизвольно задержал дыхание. Кто бы мог подумать, что здесь, в этом на первый взгляд обычном, ничуть не примечательном месте готовились к своим выступлениям многие великие музыканты — от Чайковского до Beatles… а сегодня, не только гримерная, но и весь зал знаменитого Нью-Йоркского Карнеги-холла будут принадлежать только им двоим, вместе с Яги… Это было похоже на какой-то прекрасный, фантастический и абсолютно нереальный сон. Немедленно захотелось себя ущипнуть, чтобы очнуться. Услышав тихий смешок, Айзава повернул голову, посмотрев на своего партнера. На губах его второй половинки расплылась широкая, довольная улыбка. — Обожаю видеть на твоем лице это выражение, — сказал он. — Впечатлен? — Еще бы. — в своем стиле ответил Шота, входя внутрь помещения. Брюнет поставил свой инструмент у стены и посмотрел на часы. До начала их первого совместного концерта оставалось буквально пару часов. После мысли об этом, сердце забилось быстрее, нахлынуло легкое волнение, и больше в этом случае Айзава боялся даже не за себя — за Тошинори и его правую руку. Потребовалось полгода реабилитации, чтобы добиться возвращения способности играть. Шота самолично каждый день делал лечебный массаж, чтобы вернуть его кисти чувствительность, постоянно напоминал о приеме лекарств, провожал на процедуры. Потом последовал период медленного разыгрывания: с легких гамм до упражнений из сборника «Пианист-виртуоз» Ганона. В итоге, прежний уровень так и не вернулся, и, по сравнению с периодом до травмы, сильно снизилась выносливость, хотя Яги очень старался. Теперь пальцы правой слушались его намного хуже, что не скажешь о левой — ее пианист разработал до максимума и мог теперь играть все, что было когда-либо написано композиторами для нее одной. Айзава тяжело вздохнул. Все ли пройдет хорошо? Их программа сегодня продлится два с лишним часа. Сможет ли поврежденная правая рука выдержать все это время без последствий? Шота вдруг почувствовал, как Тошинори осторожно обнял его со спины, с любовью прижав к себе и положив свой подбородок на его плечо. Виолончелист откинул голову, нежась в объятьях, прикрыл своей рукой чужую ослабленную руку, ласково погладив ее. — Пожалуйста, не увлекайся слишком сильно, ладно? Тебе нельзя ее перетруждать, — тихо проговорил Айзава, пока Яги перекрещивал их пальцы между собой. — Я буду осторожен. Обещаю, — блондин оставил на шее партнера легкий поцелуй. Шота расслабился — это всегда действовало на него успокаивающе. От поцелуев Яги он млел, таял, как шоколад, ненароком оставленный под лучами теплого солнца. Разве не это ли счастье? Айзава был уверен в том, что наконец отыскал его. И за время их отношений с каждым днем эта уверенность крепла. Шота убеждался — да, вот, это она, его судьба. И, сначала сомневавшийся в том, стоит ли открывать настоящую суть их связи перед людьми, он все больше думал о том, чтобы перестать прятаться, перестать сдерживать свои порывы на публике, оставляя только до моментов их уединения. Тошинори в этом плане совсем на него не давил, позволив Айзаве самому взрастить в себе важное решение. И сейчас решение это уже было окончательно принято.

***

После быстро выпитой чашечки хорошего черного кофе, настала пора последних приготовлений. Предстояло много мелких, но необходимых дел — проверить инструмент, настроить натяжение струн, натереть смычок канифолью, просмотреть список произведений, повторить самостоятельно проблемные места, переодеться в новый, недавно подаренный Яги костюм, который сидел на фигуре Шоты гораздо лучше прежнего… После всего этого, оставшись на пару минут в одиночестве в гримерке, Айзава достал из сумки маленький бархатный футляр, открыл его, проверив золотое обручальное кольцо, и убрал во внутренний карман фрака. Ох, как же много времени он потратил, чтобы найти из множества колец то единственное, которое достойно будет украшать любимые драгоценные руки. Неважно, как пройдет сам концерт, для Тошинори он сегодня станет самым незабываемым. Так внутренне пообещал себе Шота, смотря в зеркало, и настраиваясь на совершение поступка. Поступка, которого он не думал, что когда-либо в своей жизни захочет совершить. Наконец, настала пора открытия дверей. Зрительный зал стал наполняться занимающими свои места людьми, их тихими приглушенными разговорами. Дуэт музыкантов отправился за кулисы — брюнет с убранными назад заколкой волосами держал свою виолончель, пианист в светлом фраке прижимал к груди стопку нот. Оба сосредоточенно ожидали, следя за временем — до начала и их выхода оставалось буквально пару минут. И, прежде чем они ступили на сцену, блондин обратил на напарника взгляд своих голубых глаз. — Все будет хорошо. Мы справимся. Недаром же мы столько репетировали, правда? — эти слова были не столько направлены к Шоте, сколько к самому себе. До травмы никогда не знавший сомнений Яги чувствовал неуверенность, это было заметно, и не только в словах, но и в выражении лица. От осознания этого сердце Айзавы больно резануло. — Конечно. Не переживай. Помни — я всегда рядом, что бы ни случилось, — он дополнил свои подбадривающие слова коротким поцелуем, после чего раздался шум аплодисментов, и оба заняли свои места под ослепительным светом софитов. Несомненно, их сегодняшняя программа наполовину состояла из любовных французских произведений, не самых сложных по технике, но требующих особого настроя. Даже название концерта «Les Chemins De L'Amour», которое обозначало финальный номер, прямо об этом говорило. Айзава играл их с искренним удовольствием, необходимым для того, чтобы зарядить этой романтической энергией других, а в первую очередь своего партнера, освободив его от оков тревоги, успокоив, и переключив на возвышенный, мечтательный лад. И у виолончелиста это получилось — Яги чутко подловил настроение, подхватил и развил его, в очередной раз подтверждая их совместимость в музыке. Все шло прекрасно, абсолютно так, как надо… до половины концерта. Когда они добрались до центрального в списке «Вокализа», Шота стал замечать нарастающее с каждым номером напряжение. Нет, явных ошибок не было, но виртуоз, раньше всегда держащий под контролем ситуацию, стал терять этот самый контроль. И если человеку с улицы разница была бы совершенно не слышна, Айзава четко ощутил исчезновение контакта. Тошинори ушел в себя. Перед людьми он не показывал свою слабость, не показывал, что ему трудно, но в то же время не мог отдаться музыке всей душой, как раньше, сконцентрировав все свое внимание лишь на технической стороне вопроса. Игра стала механической, роботизированной, невыразительной, и как бы Шота ни старался это исправить — ничего не получалось. И вот, последний, заключительный вальсоподобный романс, который должен был ярко блеснуть, но это оказалось последней каплей. Во время фортепианного вступления с нисходящими хроматическими аккордами произошел казус — палец Яги лег мимо, зацепив соседнюю клавишу. Для маэстро это недопустимо — ужаснейшая, грубейшая ошибка, за которую он себя никогда не простит. Сжав челюсти, молясь про себя, чтобы они без проблем доиграли до конца, виолончелист вступил, переманивая внимание зрителя. Еще несколько минут, и все закончится. Потерпеть осталось совсем немного. Что-то не дало Тошинори упасть окончательно — до последней ноты они дошли довольно уверенно. Когда зал заликовал, Шота повернул голову в сторону рояля и встретил потухший, поникший взгляд, похожий на тот, что он видел во время пребывания пианиста в больнице. Айзава почувствовал, как что-то внутри него рушится. Он ведь твердил себе, что сделает все, чтобы не увидеть этот взгляд вновь — но всех усилий оказалось недостаточно. Как же так?.. Они вышли к краю сцены. Яги улыбнулся, но улыбка вышла до тошноты фальшивой. По крайней мере для Айзавы, который прекрасно знал, что такое настоящая радость на его лице. Шота же не смог выдавить из себя улыбку. Он безмолвно повернулся к блондину, коснулся руки, обращая на себя его взор, серьезно заглянул в глаза, а потом медленно опустился на одно колено. Шокированная публика в мгновение затихла. Айзава не заготавливал речь заранее — он начал просто говорить то, что думает. — Яги, я безмерно благодарен судьбе за то, что она столкнула нас, но в то же время ненавижу ее. Я люблю тебя всем своим сердцем, но сколько бы ты ни твердил мне, что я не виноват, я чувствую свою ответственность за то, что с тобой произошло. И потому не знаю, есть ли у меня право сейчас говорить это, но… Шота достал из фрака футляр и раскрыл его, золото сверкнуло, отражая луч прожектора. Со стороны зала послышались громкие овации, до их ушей донеслись отдельные эмоциональные выкрики. Но брюнет не стал обращать на них внимания, даже не разобрал слов — сейчас ему был важен человек прямо перед ним. И этот человек, несмотря на свое немыслимое изумление, на ступор, ожил, и радость заблестела в его глазах. Айзава собрался с силами для последнего рывка. — Ты выйдешь за меня? — Ах… Да. Да, конечно же да, — дрожащим голосом проговорил блондин, взял возлюбленного за руку, потянув вверх, помогая снова оказаться на ногах. — Пожалуйста, встань, не стоило… Это слишком неожиданно, я… даже не знаю, что сказать. Я тоже люблю тебя… сильно, даже не представляешь насколько сильно. Ты удивительный, Шота. Правда, ты удивительный, и это я обожаю в тебе. Они, не сговариваясь, слились в страстном поцелуе прямо на сцене, под оглушительные, громоподобные аплодисменты, под непонятно откуда взявшиеся вспышки камер. Должно быть, Карнеги-холл за всю свою историю ни разу так не сотрясало от восторга, как в этот вечер. И в этот самый вечер, влюбленные поняли — неважно, какие проблемы они встретят на своем пути, неважно, кто что подумает о них, кто что скажет. Важно лишь то, что они будут рядом, и пройдут этот путь вместе, плечом к плечу, преданные друг другу и своему общему делу.