История в сонатной форме

Полностью вымотанный долгим волнительным ожиданием, Айзава наконец получил разрешение на вход в палату. На негнущихся коленях перешагнув порог, он на секунду остановился, ощутил, как воздух здесь едко пахнет медикаментами. Яги все еще не пришел в сознание после операции, хотя с того момента, как все закончилось, прошло уже пару часов. Его голова была плотно замотана бинтами, а рука запечатана в твердый гипс. Из запястья второй, лежащей на больничной простыне, торчала тонкая трубка капельницы. Мрачная тень поселилась в глазницах прекрасного, бледного лица, скулы очень четко прорéзались, придавая Тошинори больной и изможденный вид. Ресницы легко подрагивали, а грудь едва заметно, мерно вздымалась, однако, это не приносило никакого успокоения. Виолончелист подошел ближе, ноги внезапно перестали держать его, пришлось побыстрее присесть на стул, стоящий рядом. Внутри Шоты все мелко затряслось — от гнева на самого себя, от страха и переживаний за Яги, от острого приступа вины, пожирающей нутро по маленьким кусочкам. Даже если Тошинори и хотел его использовать — никогда это не стоило бы такой расплаты! Несколько часов назад усилиями Айзавы было повреждено кое-что бесценное, и заодно покалечена жизнь любимого всем сердцем человека. Обильная кровопотеря. Три шва в области затылка. Сотрясение мозга средней тяжести. Множественный перелом руки с раздроблением, а также два сломанных ребра. Повреждение срединного нерва. Срочная операция по удалению осколков кости… Прогнозы врачей по поводу руки пианиста были совсем не оптимистичными. Тошинори предстоит долгое восстановление, и никто не знает, как быстро заживет нервная ткань и вообще заживет ли до конца; насколько сможет вернуться координация движений пальцев, насколько сохранится их чувствительность. Никто не мог дать гарантии, что виртуоз снова сможет играть. Айзава подвинулся и сел ближе. Осторожно склонился над покоящейся на белой простыне раскрытой ладонью, удерживая голову на весу. Зажмурился, с силой сжал челюсти до скрежета зубов. Он едва удержался от того, чтобы не зарыдать в голос. Крупные горькие слезы беззвучно покатились вниз, падая на ткань, впитываясь и оставляя на ней увеличивающиеся влажные серые пятнышки. Если бы он знал, к чему все приведет, то без раздумий наплевал бы на свою гордость! Она нисколько не стоила таких чудовищных потерь. Увидит ли он, как снова эти чудесные пальцы касаются клавиш, как плетут волшебное кружево с помощью невесомых звуков и таящихся внутри деревянного корпуса рояля металлических струн?.. Вполне возможно, по его вине мир больше никогда не услышит восхитительной игры Яги Тошинори. Может, тот никогда больше не ступит на сцену, не ослепит всех своим появлением. Пламенное солнце, согревающее всех вокруг теплым светом, безвозмездно дарящее радость и восторг, может никогда больше не взойти. И все из-за его ошибки. — Айзава-кун… Ты плачешь? Хрипловатый голос заставил Шоту вздрогнуть и резко поднять голову. Голубые глаза приоткрылись и сейчас смотрели тускло. Яркий, живой огонек в них померк, спрятанный за мутной пеленой, как за матовым стеклом. В них застыло сожаление… Сожаление, черт побери! Кто же из них обоих должен сейчас жалеть?! Айзава сжал кулаки, собираясь с мыслями. Он оставил вопрос не отвеченным, ведь его вид и так все говорил сам за себя. — Пожалуйста, прости меня… Конечно, если ты вообще сможешь. Я никогда в полной мере не смогу загладить вину. Я сделаю все, что угодно, если это облегчит твою ношу… Глаза вновь защипало, слезы посыпались градом. В груди осела многотонная тяжесть, так, что каждый вдох давался с трудом. Тошинори немедленно отреагировал, широко распахнув глаза и тихо ахнув. Он попытался приподняться, но Айзава мягким движением остановил его, укладывая обратно. — Не двигайся. Лежи спокойно. Светлые брови тотчас сдвинулись на переносице пианиста, который, однако, все же подчинился. Все его эмоции и мысли нашли выход в сказанных далее словах и напряженном, пристальном взгляде. — Айзава-кун… Пожалуйста, хватит. Мне очень больно видеть, как ты плачешь… Могу сказать одно — ты не виноват. Это лишь моя ошибка, что я побежал за тобой на дорогу. Это я должен был быть осмотрительнее. Я должен был подумать наперед. В этом нет твоей вины, слышишь? — Но если бы я не оттолкнул… — Нет, хватит! Я не считаю тебя виновным в произошедшем. Если ты хочешь, чтобы мне стало легче — переставай истязать себя. Прямо сейчас. — несмотря на ощутимую слабость, голос, произносивший это, звучал твердо и отчетливо. — Яги-сан… ‐ Шота выдохнул его имя, не в силах поверить в то, что сейчас услышал. Даже получив такие раны, тот все еще заботится не о себе в первую очередь… Темноволосый взял себя в руки, успокоился и вытер слезы. — Хорошо, понял. Я не буду никого винить. Кхм… Теперь, если позволишь, я бы хотел сказать кое-что… Похоже, настала пора самой трудной части разговора для Айзавы. Он просто обязан признаться в ответ. Больше нельзя оставлять неопределенностей между ними, когда с Тошинори произошла такая трагедия. Шота взглянул в усталые голубые глаза и набрал в легкие побольше воздуха. — На самом деле… ты мне тоже небезразличен. Я видел, что иногда с твоей стороны мелькает что-то, похожее на симпатию… Вернее, что-то посильнее симпатии, но не мог понять, чудится ли это мне. Сначала принимал за отголосок собственных чувств, но потом сигналы становились все более явными. Это мне нравилось, но одновременно настораживало. И в какой-то момент я подумал, что ты просто хочешь воспользоваться мной, располагая своим высоким статусом. К тому же, к этой мысли привела статья в интернете о скандале, где тебя обвиняли в домогательстве. Именно поэтому я так вспылил. Слишком долго это все копилось, все эти сомнения… Извини за это. Виолончелист прикоснулся к чужой ладони, переплел их пальцы и легонько сжал. Он никогда не представлял, что вот так просто сможет трогать того, кем раньше восхищался, за кем наблюдал только с экранов; что сам станет особенным для того, кто являлся особенным для тысяч и тысяч людей. — Я очень надеюсь, что мои догадки не сходятся с реальным положением вещей, потому что… теперь я понял, что хочу быть рядом с тобой. Ты важен для меня не только как музыкант, но и как любимый человек. Шанс на восстановление есть. Так что обещаю, что пройду весь этот путь с тобой и буду поддерживать. Тошинори смотрел, не отрываясь, а потом часто заморгал. В уголках его глаз заблестела влага. Он шмыгнул носом, отвернул лицо в сторону и сдавленно произнес: — Айзава-кун… Я и не надеялся на взаимность. Я напрочь перестал надеяться, когда ты оттолкнул меня. Это очень неожиданно… Шота подвинулся ближе, склонившись над так сильно волновавшим его человеком, не оставляя ему возможности спрятаться. Взгляды пересеклись и замерли, сфокусированные лишь друг на друге. По лицу Яги потекли редкие слезинки, оставляя после себя влажные дорожки на коже. Айзава прикрыл своей ладонью его худую щеку и большим пальцем стал ласково стирать горячие соленые капли. Да, именно сейчас он чувствовал в себе силы наконец пересечь разделявшее их расстояние, хоть и многие недели гнал от себя всякую мысль о более близких отношениях. Едва ли не потеряв этого потрясающего человека, он больше не мог отрицать, больше не мог заставить себя бежать от своих чувств. Он поддался порыву именно так, как это произошло при их первой игре в дуэте. — Теперь я с тобой. Все будет хорошо. — прошептал он, медленно опустил голову и нежно коснулся своими губами суховатых, обескровленных, но таких желанных губ блондина. Встретил нежный ответ, ощутил, как сердце пропускает удар. В секунду такая холодная, неприветливая комната с безжизненными белыми стенами стала будто бы теплее и уютнее. Их первый поцелуй продлился совсем недолго, но оба насладились им сполна. После горечи и тяжести последних часов, этот момент подарил им хрупкую надежду, которую теперь они будут осторожно нести через бурю грядущих тревожных дней, беречь от порывов холодного, пронизывающего ветра жизненных испытаний и бед. Когда Шота отстранился, Тошинори заметно оживился и легко улыбнулся. Знакомый огонек на секунду показался в василькового цвета глазах. — Я предполагал, что у тебя мягкие губы, но чтобы настолько… Пожалуйста, можешь сделать это еще раз? Виолончелист тихо усмехнулся в ответ. Ему и самому стало намного радостнее от вида милой, хоть и заметно вымученной улыбки. — И как я могу тебе отказать?.. — проговорил он, вновь успокаивающе целуя Яги. Айзава в тот миг попытался понять, что же конкретно чувствует. Ослепительная звезда опустилась к нему с небес прямо в ладони, так что теперь он мог с уверенностью назвать это прекрасное чудо своим. Однако, по пути звездочка сильно повредилась и треснула. Счастье и горе соединились во что-то единое, что-то сладко-горькое…

***

Они более детально обсудили отношения немного позже, когда отошли от нахлынувших эмоций. Разобрали ситуацию и наконец открыто поговорили друг с другом. Естественно, у Яги все это время не было на уме никакого злого умысла. Наоборот, он боялся подступиться. Сдержанная холодность и в целом проявления характера Шоты подсказывали, что признавшись сразу, он получит решительный отказ. Пианист не сразу понял, что окончательно и бесповоротно влюбился, и, кроме того, отыскал настоящее дарование — отправной точкой к этому стал вечер, когда они вместе впервые сыграли дуэтом. Яги не мог пройти мимо, распознав серьезный талант, а потому старался игнорировать свои чувства к новому оркестранту филармонии, понимая, что это только навредит его развитию и их совместной работе. С каждым разом все больше убеждался в том, что любовь только крепнет, а значит в будущем скорее всего она прорвет все плотины самообладания и выдаст себя. Заметив замешательство Айзавы после приглашения дирижера на репетицию, Тошинори все же решился на признание, потому что чувствовал, что их дуэт такими темпами может в любой момент развалиться. После признания, Яги был потрясен, услышав обвинения в свою сторону. Кто же знал, что казалось бы давно замятая история, в которой он вовсе не был виноват, так аукнется в будущем. Яги поведал и об этом подробнее. Зная, как он дорожит своей репутацией, один из когда-то пытающихся выбиться к нему в напарники музыкантов решил однажды воспользоваться своим положением рядом со знаменитостью, чтобы получить крупную сумму денег. Поставил в неловкую, некрасивую ситуацию, выстроив все обстоятельства против него. Тошинори тогда оказался перед угрозой компрометирующего скандала, перед шантажом. Пришлось откупиться, чтобы не дать очернить свое имя. После, Тошинори обычно старался быть осторожным… однако, потерял всякую осмотрительность, когда встретил одного прекрасного в своей сдержанности виолончелиста, чья персона заставила его по-настоящему потерять голову. Выслушав длинный рассказ, Айзава заметил сонливость на лице Яги. Утомился… Ему сейчас точно требуется отдых. Решив больше не тревожить больного, Шота попрощался поцеловав блондина в щеку и строго приказав вдоволь спать, а затем вышел в коридор. У входа в палату собралась внушительная толпа, но только один человек из них был знаком музыканту — Такахиро. Его низкая фигура четко выделялась среди пришедших сюда людей. Айзава непроизвольно остановился, когда заметил взгляд, направленный прямо на него. В повидавших многое глазах вместо обыкновенной требовательности скрывалась тяжелая, как осенние хмурые тучи, печаль. Темноволосый молча подошел к руководителю. — И почему с самыми лучшими из нас случаются такие казусы?.. — риторический вопрос, незаметно для остальных поколебавший воздух, показался музыканту более весомым, нежели любая другая фраза сказанная сейчас в этом коридоре. — Как именно это произошло? Ты ведь был рядом с ним в тот момент. Айзава занервничал. Они с Тошинори совсем это не обсудили. Как объяснять подробности инцидента кому-то постороннему? Будут ли они скрывать свои отношения? Отразившись на лице молодого мужчины, растерянность оказалась слишком заметной, а тем более для мудрого, привыкшего подмечать разные мелкие детали наблюдателя. — Если ты беспокоишься об этом, то я все знаю. Случайно услышал, что между вами произошло в тот вечер. — П-подождите… Вы слышали? Вы имеете ввиду… — Шота был настолько удивлен, что мысли в его голове тотчас перепутались. Он прервался на полуслове, но шеф поймал мысль и тихо, чтобы никто другой не услышал, продолжил. — Я имею ввиду разговор во время грозы. Про ваши особенные отношения. Вот так вот… истина вскрылась. Скорее всего, слухи скоро сами разойдутся среди сотрудников филармонии, так что правда все равно неконтролируемо распространится повсюду. Волей-неволей Айзава все же окажется упомянутым рядом с именем Яги Тошинори, и не только в качестве коллеги. От этой мысли сделалось дурно. — Извините, но я бы не хотел говорить на эту тему.

***

Жизнь публичного человека совершенно не такая беззаботная, как может показаться. У Тошинори она впринципе никогда не была такой, а тем более сейчас. В первые несколько дней после травмы, несмотря на решение не вмешивать полицию в урегулирование вопроса с участниками аварии, Яги столкнулся с неуместным шумом вокруг себя. Кроме, конечно же, сочувствия, на него также обрушилось недовольство менеджеров и концертных директоров. Все выступления, запланированные на многие месяцы вперед, пришлось отменить. Огромные убытки и расторженные контракты… Также, никуда было не деться от любопытства донимавших журналистов, от которых Яги постарался скрыть настоящие обстоятельства происшествия и в целом не упоминать участие Айзавы в нем. Ко всему прочему самой сильно выбивающей из душевного равновесия проблемой являлось повреждение руки, которое едва ли позволит ему не то что выйти на прежний исполнительский уровень, что был раньше, а вообще в целом вряд ли даст вновь прикоснуться к роялю. Перспектива предстала перед ним бездонной черной пропастью: отвернувшиеся партнеры по бизнесу, отсутствие возможности заниматься любимым делом, которому посвятил всю жизнь, вынесение его личности и поступков на всеобщее обозрение и обсуждение, и в конце концов — боль. Как физическая, так и душевная. Сгустившийся мрак рассеивали лишь появления в больнице Айзавы, который, благо, заходил каждый день и во всем старался помогать. Прошло около недели, и новость о травме знаменитости разлетелась по практически всем известным изданиям и каналам. Но про Айзаву там, к счастью, ни слова не упомянули. Музыканты в филармонии были явно осведомлены в этом вопросе, и все знали, но пока молчали. Темноволосый был уверен, что огласка — лишь вопрос времени. Сейчас коллеги только кидали в сторону виолончелиста странные взгляды во время работы и пока, видимо, не решались рассказать кому-то, что же происходило и происходит на самом деле. Между тем, ментальное состояние Яги настораживало Шоту. А однажды, во время очередного его визита, произошло то, что прямо говорило — Тошинори нельзя оставлять одного. — Айзава-кун… Ты уверен, что хочешь быть со мной? Я не могу гарантировать, что наши отношения продержатся в тайне долго. Да и если я не смогу выступать, про меня вообще все скоро забудут. Я уже буду не у дел. А кроме музыки, я больше ничего и не умею. — заявил блондин дрогнувшим голосом. — Я прекрасно пойму, если ты решишь расстаться. Айзава сел рядом на постель, посмотрел на поникшего, грустного Яги. Тот еще ни разу не улыбнулся со времен аварии так же лучезарно, как раньше. Куда делась вся его жизнерадостность? Ответ на этот вопрос даже слишком очевиден… Шота решил во что бы то ни стало разжечь прежний огонь в родном сердце. Будущее неопределённо, но Яги в любом случае не должен страдать, даже если самое худшее подтвердится, и он правда навсегда потерял способность играть. Жизнь в любом случае продолжается, и есть еще множество вещей, которыми можно ее наполнить. Да и как Яги может говорить такое, когда он, помимо своего беспрецедентного владения игрой на рояле, еще представляет из себя и умелого актера, и в целом очень располагающую к себе, харизматичную личность, имеющую огромный опыт в коммуникации с самыми разными людьми? Почему он забыл обо всех своих остальных навыках и достоинствах? Неужели отчаяние настолько затмило ему разум? Айзава положил ладони на щеки Тошинори, уперся своим лбом к его лбу, пристально заглянул в погасшую голубизну глаз, чувствуя его участившееся дыхание на своей коже. — Послушай меня внимательно. У нас ведь даже толком ничего не началось. В конце концов, я выбрал быть с тобой и не откажусь от своего выбора, что бы ни случилось. Это мое осознанное решение. И, кстати, это вранье, что кроме музыки ты больше ничего не умеешь. Ты же и сам это понимаешь. — Но Айзава-кун… Ты точно уверен? — робко спросил Тошинори. — Да, я уверен. Не забивай себе голову лишним, пожалуйста. Тебе нужно выздоравливать. А для этого лучше будет перестать нервничать и переживать. Я понимаю, что это нелегко… но со всеми проблемами мы обязательно разберемся вместе, и для начала тебе нужно прийти в норму, чтобы потом собраться с силами и двигаться вперед. А я помогу тебе. Яги вздохнул, нежно погладив черные мягкие волосы одной своей здоровой рукой. — Спасибо… За поддержку, за все эти слова, за то, что остаешься со мной. Некоторые, узнав, насколько серьезен мой диагноз, сразу рвут все связи. Я даже не думал, что эти люди подведут в такой тяжелый момент. Если бы не ты, даже не знаю, что бы сейчас со мной было. — Если бы не я, то этого ничего бы не было. — с досадой прошептал Шота, но следующая фраза заставила его оцепенеть. — Нет. Не встретив тебя, я бы не полюбил так сильно. Я ни о чем не жалею. Надеюсь, ты тоже. Яги утянул его в прекрасный, томный, горячий поцелуй, сладкий и тягучий, как топленая карамель. В объятьях этого прекрасного человека любовь раскрывалась во многих ранее невидимых, неизведанных гранях.

***

Айзава действительно тоже ни капли не жалел, с мужественным спокойствием встречая все перешептывания оркестрантов, которые сопровождали его появление на репетициях. Интересно, причина этих тихих обсуждений была именно в предрассудках по поводу однополых отношений? Или в чем-то ином? Мысленно рассуждая, Шота придумал кучу догадок, но ни одна из них не была верной. Потихоньку приближался день выписки Тошинори из больницы. Благодаря грамотному лечению, полученному от врачей, и заботе со стороны своего возлюбленного, Яги практически полностью поправился и сейчас выглядел намного лучше. Исчезли темные круги под глазами, здоровый румянец занял место болезненной бледности. В целом, самочувствие почти пришло в норму, а раны зажили, за исключением правой руки. Она все равно будет восстанавливаться еще долго. Блондин уже строил планы — грезил обязательно сводить Айзаву к себе в гости и напоить вкусным чаем. Появившийся у него оптимизм радовал Шоту, которого теперь буквально передергивали воспоминания о том, каким был пианист в первые дни после аварии. На его осунувшийся вид тогда правда было больно смотреть. И вот, одним солнечным утром Айзава, придя в палату, обнаружил Тошинори собирающимся. Сегодня Шота в первый раз побывает дома у своего… парня? Мужчины? Бойфренда? В общем-то, неважно, как именно его называть, суть одна. От мысли о предстоящем дне в животе запорхало приятное волнение. Наполненная личными вещами сумка стояла в углу, а Яги в это время, все еще не заметив появления темноволосого в комнате и сосредоточившись, ловко застегивал маленькие пуговицы на своей рубашке, легко расправляясь с ними пальцами одной лишь левой руки. И точно, мáстерская координация пальцев виртуоза никуда не подевалась… Оперевшись о дверной косяк, Шота пронаблюдал за этим и тихонько усмехнулся, чем заставил блондина поднять голову, отвлекаясь от своего занятия. — Я смотрю, тебе помощь не нужна? — спросил виолончелист, улыбаясь уголком губ. Тошинори улыбнулся ему в ответ и подошел чуть ближе. — Кхм, уже нет. Ты довольно поздно пришел. — Поздно? — молодой мужчина достал телефон из кармана, чтобы проверить, который час. — Но времени ведь только десять утра. — Не помнишь, во сколько мы вставали раньше? Да, десять — поздно, по сравнению с этим. Знаешь, я решил, что надо бы снова вливаться в прежний режим. Правда, я не смогу подыгрывать тебе аккомпанемент, так что пока придется забыть о наших с тобой занятиях. Но, по крайней мере, я смогу ходить на ваши репетиции. Вспомнив филармонию, Айзава замер. Эти странные выражения на лицах… Он ведь не рассказывал Яги о том, как стали относиться к нему музыканты после того случая. И он не мог понять, в чем причина такого отношения. Лишь Такахиро не изменил прежнее поведение, однако, казалось, что такой консервативный человек вряд ли сможет одобрить их с Яги союз в ключе кого-то большего, чем просто коллег или напарников по дуэту. А почему Айзава решил не извещать об этом пианиста? Наверное, не хотел, чтобы тот лишний раз волновался, но совсем не подумал, что в конце концов, разговора на эту тему все равно не избежать. Тошинори заметил перемену в настроении Шоты и насторожился. — Что-то не так? — спросил он обеспокоенно, почуяв неладное. Виолончелист замялся, но уже было никуда не отвертеться. Он серьезным взглядом посмотрел в глаза Яги. — На самом деле… Да, кое-что не так. После того, как ты попал под машину, меня недолюбливают в филармонии. Тошинори нахмурился, выражая недоумение. — Недолюбливают?.. Правда? Насколько я знаю людей в нашем оркестре, они бы так не поступили. А почему ты так решил? Что именно происходит, можешь объяснить подробнее? — Они странно смотрят. Шепчутся. Наверное, и за спиной что-то говорят. — произнеся эти слова вслух, Айзава понял когнитивное искажение в своем мышлении. Опять он додумывал за других. Это уже происходило не в первый раз. Приведенные примеры и для него самого прозвучали не слишком-то убедительно. Может, он просто неправильно трактовал поступки? Как раз как в случае с поведением Яги, статьей о домогательстве и сделанным из этого ошибочным выводом. — А ты общался с кем-то из них на эту тему? Может, они наоборот волнуются за тебя?.. За нас? Просто, честно, ты со стороны выглядишь настолько серьезным, что подойти к тебе и заговорить о чем-то таком мало кто решился бы. Да и, зная тебя, я бы не удивился, если бы ты просто неверно их понял. — Нет, я не общался. Кажется, я понял, к чему ты клонишь. К тому, что я все время драматизирую. — мужчина усмехнулся. — Есть за мной такой грешок. — Не совсем. Скорее, ты иногда слишком пессимистичен. Не допускаешь мысли, что все может быть не так уж плохо. — Ты как никогда прав. — Айзава вдруг вспомнил, что взял с собой одну важную вещь. Он подошел к Тошинори вплотную и убрал одну из непослушных прядок его челки в сторону, чтобы та не лезла в глаза, использовав металлическую заколку. — Ох… Подожди, ты все это время хранил ее? — Яги смутился и растаял от приятного прикосновения к своим волосам, а потом опешил, обратив внимание на маленький, блестящий, подозрительно знакомый предмет в руках возлюбленного. — Ну… да. А что такого? Блондин резко сгреб Айзаву в крепкие объятья левой рукой. Тот хотел было начать сопротивляться, но тотчас обмяк, почувствовав приятное тепло, исходящее от тела Яги даже сквозь ткань. Шота не стал брыкаться — не хотелось навредить каким-нибудь случайным неаккуратным движением еще не зажившему до конца предплечью пианиста. Его руки сами собой обвили бока Тошинори в ответ, погладили широкую спину, легко смяли материал рубашки. — Ты очень милый, знаешь? — игриво промурлыкал Тошинори, оставив мимолетный поцелуй на щеке. Теперь пришел черед Шоте испытать смущение, когда он заметил, что сейчас отсюда их легко может увидеть любой, кто пройдет по больничному коридору, пока они вот так легкомысленно дурачатся и тискаются. — Нет. Хватит. И вообще-то, дверь открыта. Нас могут заметить… — тихо шикнул черноволосый, осторожно вырвался из хватки и поспешно захлопнул дверь в палату. — Угомонись пока. Подожди до дома. После этих слов, Яги засобирался в более быстром темпе, похоже, в попытках поскорее приблизить момент их уединения. Когда Тошинори наконец был готов и вызвал такси, Айзава, вопреки убеждениям и уверениям блондина в своем хорошем состоянии, настоял на том, чтобы понести его увесистую сумку самому. После оформления выписки из больницы и подписания нужных бумаг в регистратуре, через несколько минут оба вышли наружу, окунувшись в свежий, прохладный воздух. Яги вдохнул его полной грудью, поднял голову, посмотрел в ясное, льдистое небо. — Ну вот и снова свобода… — прошептал он.

***

Место, в котором жил Яги, на удивление, находилось не в центре города где-то на главной улице, а наоборот — на окраине. Жилищем Тошинори оказался небольшой, но симпатичный коттедж с декоративными балками снаружи стен, фронтонами и каменной кладкой. Айзава не разбирался в архитектуре, но было в этом что-то, напоминающее и о средневековых замках, и одновременно о каких-то чисто сельских, пасторальных мотивах. Здание окружала ровно подстриженная живая изгородь, а ко входу вела мощеная камнем дорожка. Так странно… Почему-то раньше, представляя себе место, где коротает ночи пианист, он всегда думал о шикарной квартире на последнем этаже какого-нибудь небоскреба, но точно не о чем-то подобном. — Старомодно, да? Я иногда думаю, что родился не в том веке. — усмехнулся блондин, доставая ключи, когда они прошли к двери дома. — Все время меня тянет на какую-то старину. — Зря ты так. Это интересно… и неожиданно. — Шота вдруг понял, что ему не терпится увидеть, как же все устроено внутри дома. Неужели, интерьер тоже выполнен в похожем стиле? Ожидания подтвердились. Сразу было ясно, что обстановкой специально добивались ощущения максимального уюта. Вся мебель в открывшейся взору гостиной была преимущественно деревянной и отлично гармонировала с отделкой. Справа Шота заметил лестницу, ведущую на второй этаж, а слева — дверной проем куда-то вглубь постройки. Преобладали теплые цвета, у стены находился камин, а напротив — большой диван, усеянный подушками. На полу — мягкий ковер. Даже странно, что Яги выбрал местом своих занятий именно филармонию, потому что здесь, чуть дальше, у панорамных окон, выходящих на внутренний дворик, тоже стоял рояль — безумно красивый, изящный, благородного каштанового цвета с элементами ажурной резьбы на ножках и на корпусе, размером заметно меньше концертного черного «Steinway». Инструмент сразу приковал взгляд Шоты. Музыкант подошел ближе, и обратил внимание на марку, указанную над закрытой клавиатурой — «Chickering». Он ни разу еще не видел такой. — О, это великолепная вещь! Американец 1861 года, реставрированный, разумеется. Все элементы, создающие звук, оригинальные, и звучат бесподобно. Так что… музыка будто прямиком из девятнадцатого века. Если хочешь, можешь попробовать. Тошинори встал рядом, провел по ровной, полированной деревянной поверхности пальцем, обнаружив небольшой слой пыли. Спохватился, ушел в соседнюю комнату и вернулся со специальной тряпочкой. Бережно, даже любовно очистил, проведя ей по инструменту, затем открыл крышку. Клавиши были заметно потертыми, что лишь придавало их виду флёр винтажности. Хотя, скорее, слово здесь не подходит, ведь эта вещь — настоящий антиквариат, древность, если угодно. Шота сел за клавиатуру. Что можно сыграть? Он знал довольно мало произведений для фортепиано, а потому особого выбора не было. Наверное, одна из знакомых ему «Песен без слов» Мендельсона должна подойти. Айзава начал играть, отметив про себя, что клавиши довольно тяжелые и тугие, и требуется чуть больше усилий для нажатия, чем обычно. Звук не был звонким или ярким, скорее немного глуховатым, зато гудящий тембр создавал странный эффект убаюкивающей мягкости. Когда черноволосый прервался и взглянул на Яги, то заметил на его лице непередаваемую грусть. Как жаль, что тот сейчас никак не сможет полноценно исполнить хоть что-нибудь. Но… можно же помочь ему! Айзава тут же решил воплотить внезапно пришедшую на ум идею. — Звучит необычно. Хочешь, сыграем вместе? Ты за левую руку, я за правую. — Да, конечно. Наверное, лучше принести ноты? — пианист в ту же секунду оживился, и, не дождавшись ответа, подскочил к шкафу, который полностью был заставлен сборниками, и стал рыться в нем. Сколько прошло времени с его травмы? Где-то около трех недель? Да, похоже, бедняга очень изголодался по своему любимому занятию, раз так всполошился. — Ага… — запоздало протянул Шота, наблюдая за расторопной нетерпеливостью. Оставалось лишь надеяться, что это хотя бы на время сможет отвлечь Тошинори от мрачных мыслей. Яги вернулся к роялю с «Утешением №3» Листа и поставил ноты на специально отведенное для них место. Забавно, но пьеса с говорящим названием и правда сейчас была им удобна: в правой руке оказалась заключена линейная, одноголосная тема, усложненная фиоритурами, а в левой — арпеджиообразный аккомпанемент, чем-то схожий с перебором на гитаре. Усевшись поудобнее, и сначала определившись с темпом, они наконец начали. Тошинори вступил, и лишь затем Шота «запел» красивую, кантиленную мелодию. И снова они играли те же самые роли в дуэте, хоть и сейчас, казалось, все было совсем по-другому. Как же им обоим не хватало этого… Только сейчас они поняли, как полностью залатать дыры в своих сердцах, оставленные трагическим событием. Истинное утешение и умиротворение посетило их на эти несколько озаренных утренним светом минут, пока они погружались в одухотворяющую музыку.

***

Маленькая низенькая флейтистка протянула виртуозу букет из огромных желтых подсолнухов, напоминающих мини-солнышки с лучиками-лепестками. Тот, чуть нагнувшись, с благодарностью и немного натянутой, не совсем искренней улыбкой, что было для него не совсем характерно, принял подарок. Шота в это время стоял чуть поодаль от толпы оркестрантов, окруживших наконец показавшегося в филармонии Тошинори. Судя по их лицам, они были рады увидеть его в относительном здравии, так что буквально засыпали вопросами. — Ох, подождите, давайте лучше по одному. — растерялся пианист, пытаясь хоть как-то организовать льющийся на него непрерывный поток слов в более менее слаженную структуру. Айзава отвел взгляд и заметил Такахиро у дирижерского пульта. Мужчина не спешил присоединяться к толпе подчиненных, перебирал партитуры и как-то странно косился в сторону Яги. Что бы это значило?.. Сейчас все нарушают дисциплину, ведь вовсю должна идти репетиция. Наверное, он злится? Хотя, нет, не похоже… Оставив эти думы, виолончелист снова обратил внимание на своего возлюбленного. — Точных прогнозов нет, так что извините… И сам не знаю, смогу ли. — ответил блондин, а потом, вдруг осознав что-то, повернулся в сторону шефа. — Я вам не мешаю? Могу уйти в зал, а на все интересующие вопросы ответить уже после репетиции. Как думаете? — Яги-сан, ты можешь остаться. Тебе не обязательно нас покидать. Все затихли и в зале возникла полная тишина. Оркестранты молча опустили глаза, некоторые не смогли сдержать улыбки. Они что-то знали? Что вообще происходит?! Шота напряженно смотрел то на руководителя, то на Тошинори, то на коллег ни в силах вымолвить ни слова. Почему он сам был не в курсе? Что такое ему не сообщили?.. — Не понял… Что вы имеете ввиду? — маэстро нахмурился, после чего дирижер позвал его жестом, показывая на лист распечатанных нот. Черноволосый не видел, что именно там написано, но когда подошедший Яги изумленно вздохнул, уронив цветы и закрыв рот рукой, а его голубые глаза расширились так, что чуть не выпали из орбит и наполнились слезами, Айзава был готов в одиночку порвать всех в этом зале. Злость закипела в груди, а кулаки невольно сжались, но в следующую секунду гнев тут же сошел на нет, как только Тошинори произнес следующие слова: — О, боже, почему?.. Почему я об этом забыл?! Такахиро-сан, вы просто спасли меня! Я… я просто не знаю, что сказать! — в голосе прослеживался лишь ничем не прикрытый восторг. Слезы, которые тот, всхлипнув, поспешил вытереть, оказались слезами отнюдь не горя, а самой неподдельной радости, которая вообще возможна. — Да, я так и думал, что лучше напомнить тебе, юный коллега. Ну что, будем все вместе готовиться к выступлению? — все время хмурый, угрюмый руководитель засветился от улыбки, Айзава буквально не поверил своим глазам. Яги в это время кивнул с таким усердием, что весь покачнулся. — Да, конечно! Такахиро-сан, спасибо вам! Дайте я вас расцелую! — Так, а вот это лучше оставь для Айзавы-куна, ладно? А меня лучше не надо трогать. — мужчина поднял ладонь, как бы пытаясь осадить пианиста, а оркестранты хором рассмеялись. Шота захлебнулся возмущением и в тот же миг почувствовал, как у него загорелись щеки. Он что… покраснел? Сколько лет этого не происходило? Вроде бы, с самой начальной школы… Все еще толком не понимая, что происходит, он нахохлился, надулся, сердито прошел к шефу и посмотрел в этот несчастный листок, вызвавший столько эмоций у всех вокруг.

Равель. Фортепианный концерт №2 для левой руки