Небесное трио, или кто не спрятался... (временно)

Кэйа перебирался через завалы, внимательно осматриваясь по сторонам. Джессо ищет здесь что-то полезное, остатки былой роскоши, благодаря чему сейчас он сможет прокормить своих людей, которые еще не стали монстрами. Деньги сейчас — основополагающее того, что может помочь хотя бы остаткам прожить немного дольше. Если мужчине удастатся найти немного денег, то они с Дайнслейфом смогут отправиться в другие регионы и купить еды, чтобы раздать тем, кто по каким-либо причинам просто не могут покинуть территорию Каэнри’ах, так как город находится в бездне. Пусть он и проживает здесь всего лишь вторую жизнь, так как помнит предыдущую, но он — принц, и в его обязанностях заботиться о своем народе. А учитывая, что из королевской семьи только он может это сделать, так как от биологических родителей давно уже нет ни слуху, ни духу, то теперь именно он, как правитель (было бы чем править), должен взять на себя эти обязанности. — Здесь опасно, мой принц. — тихо напоминает Дайн, недовольно хмурясь. Ему совершенно не нравится, что делает его подопечный, но он не спорит. Знает, что бесполезно. Каким бы мягким и восприимчивым не выглядел бы Альберих, тот всегда каменно и твердо стоит на своем, если уже принял какое-либо решение. Ему всего три, но он ведет себя слишком взросло, совсем не так, как должен вести себя ребенок. Это и пугает, и восхищает одновременно. Хранитель ветви не знает, что должен чувствовать в первую очередь. Если бы Кэйа был правителем, когда страна была в самом расцвете сил и возможностей, то он был бы невероятно хорошим правителем. Способным с самых пеленок. Но к сожалению страна уже разрушена, и ее не спасти, хотя Альберих все еще не сдался. И судя по всему не собирается сдаваться. — По крайней мере, я могу сделать для остатков своего народа все, что в моих силах. — с тяжелым весом своих слов, разноцветные глаза внимательно смотрят на единственного близкого (и вообще единственного в принципе) человека в своем окружении. Так не смотрят невинные дети, взгляд больше подходит дряхлому старику, который несет на своих плечах неподъемную тяжесть. — Но мой принц… — пробует возразить тот, но мальчик отрицательно качает головой, показывая, что не собирается отступать. Он учится любить. Бьякуран никогда не умел этого делать, окаменевший после жестокого детства в нигде, и даже Хранителей не более чем терпел, постоянно ожидая от них удара в спину. Лишь Юни и Тсунаеши вызывали у него уважение напополам с легким теплом в области сердца, хотя это была далеко не любовь. Так, совсем смутные чувства товарищества и дружбы. Но сейчас… сейчас он учится любить. Себя, Дайнслейфа, свой народ. Он учится, и делает в этом потрясающие успехи. — Это моя обязанность. — напоминает тот, продолжая идти вперед. Его стране как никогда сильно нужны деньги. Или драгоценности. Или что-то ценное, что можно продать, чтобы купить еды и другие необходимые здесь вещи. Хоть что-то. Рывок и короткий полет следуют за мгновение до громкого грохота и взрыва каменной крошки, от которой его отгородили полой длинного темного плаща. — Охуеть… — не выдерживает Кэйа глядя на лежащую перед ним огромную каменную глыбу, которая всего несколько секунд назад легко могла раздавить бы его в кровавую лепешку, если бы Дайнслейф не успел вовремя выхватить его из-под каменюки за шиворот. Да, он матерился, но делал это на итальянском, поэтому блондин скорее всего ничего не понял (к счастью, потому что он совершенно не желает знать, что будет, когда тот узнает, что его подопечный ругается). Дайн, кстати, был ему судя по всему и за маму, и за папу, и за няньку, и за стражника, и за кухарку, и за личного аниматора. И за учителя-гувернера тоже, так как судя по всему оставался единственным здравомыслящим взрослым во всей стране. В общем, он был совершенно универсальным то ли слугой, то ли опекуном, который все это делал исключительно на собственном энтузиазме и верности некогда могущественной королевской семье, так как он, насколько Джессо уже успел понять, зарплату за все это вообще не получал. Да и не думает парень, что учитывая состояние Каэнри’ах и королевской семьи в частности (что-то он сомневался, что его родителям удалось сохранить здравый разум), то деньги если когда-то здесь и были, то давным-давно уже были растащены. Ну, или забыты. Или, что куда более вероятно, похоронены под обвалами того, что когда-то было основной частью дворца. И им нужно их найти. Нужно. Нужно. Просто необходимо. Пусть они и не могут восстановить проклятую разрушенную страну, но могут хотя бы позаботиться об остатках людей. Это их обязанность. — Будьте осторожнее, мой принц. — укоризненно говорит Дайнслейф, удивленно приподнимая бровь на непонятное слово со странным акцентом. Но он не слишком обращает на это внимания, уже успев привыкнуть к этому за те годы, которые он провел рядом с этим драгоценным (в прямом смысле этого слова) ребенком. — Я же говорил, что лучше аккуратно ходить по замку, так как тут много разрушений. — Тут скорее сплошные разрушения, а от дворца почти ничего не осталось. — напоминает Кэйа, озадаченно почесывая свою щеку. Эта вся ситуация напоминает ему тот анекдот, в котором в сыре больше дырок, чем самого сыра. Он был уверен, что когда-то замок был очень большим и величественным, наверняка отдаленно похожим на замок Занзаса (только больше), но сейчас от его прежней красоты остались лишь руины. И рассказы Дайна, который застал все его величие в живую. — Ваша правда, мой принц. — соглашается тот, нежно зарываясь пальцами в синие пряди мальчика, чтобы распутать колтуны. Он достал расческу и начал нежно расчесывать их, чтобы привести его волосы в порядок. Волосы — гордость королей, которые ни в коем случае нельзя стричь, поэтому пока ему удается сохранять их в подобающем виде, не нужно совершать святотатство. Он надеется, что их никогда не нужно будет стричь. — Но вы все еще хотите исследовать эти развалины, мой принц? Даже после этого? — Конечно! — соглашается мужчина, сдувая с глаз назойливую прядь волос. — В конце-то концов, я все еще хочу знать, есть ли тут нечто ценное и полезное. Джессо прикрывает глаза, наслаждаясь ласковыми и любящими прикосновениями Дайнслейфа. На самом деле он с самого начала хотел все исследовать и найти деньги, вот только до этого момента был слишком мал, и блондин просто отказывался его слушать, заявляя, что не поведет малыша в столь опасное место. И оно действительно опасно — камень, упавший совсем недавно, прекрасное этому подтверждение. А ведь здесь везде еще сотни таких же, плюс ямы и расщелины, куда в любой момент может провалиться нога. Плюс возможны обвалы. Мужчина как никогда жалеет о том, что в отличии от Тсунаеши не умеет превращать свое Пламя в лед. Укрепить окружающие руины или построить себе неразрушаемый коридор было бы как никогда кстати. Стоит сказать, что даже сейчас, когда Кэйе уже исполнилось три (на самом деле это не тот повод, которым нужно гордиться, но все же) года, Хранитель ветви все еще отказывался его сюда приводить. Лишь его прямая угроза самостоятельно все исследовать в случае, если если Дайн откажется идти с ним (в конце концов, тот не может следить за ним двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю), заставила того уступить и неохотно повести в место, где раньше была основная часть замка. И где должна располагаться сокровищница. И Джессо твердо намерен забрать оттуда все ценное, что только можно там найти. — Это опасно, и я не одобряю, мой принц, но раз вы уверены, что это необходимо… — Кто-то же должен кормить мой народ. — пожимает плечами мужчина, который, честно говоря, до сих пор не знает, что случилось с его родителями или возможной семьей в этом мире. Сколько бы он ни спрашивал у блондина, но тот молчал и лишь отводил взгляд, изредка отговариваясь, что не помнит. Это было весьма странно, учитывая, что с разрушения Каэнри’ах прошло всего-то двадцать с небольшим лет. Но тот уже начинал что-то забывать, и это довольно пугающая тенденция, потому что день ото дня его память, кажется, ускользает. Кэйа насторожен и опасается того дня, когда из памяти Хранителя ветви исчезнет даже он сам, хотя сам Дайнслейф заявляет, что это случится в самую последнюю очередь, как раз перед смертью самой его личности. Джессо не хочет, чтобы единственный человек, который был дорог ему, исчез. И он, как только об этом узнал (ему было чуть больше года), начал щедро вливать в него свое Пламя Неба, стабилизируя и удерживая Дайна в том состоянии, в котором тот находится. Кажется, Пламя помогает. Конечно, оно не является панацеей, не может удерживать его в таком состоянии вечно, но оно помогает. Оно помогает. Оно помогает и с теми, кто все еще сохраняет людской облик. Оно не позволяет остаткам его народа стать монстрами настолько долго, насколько это вообще возможно. В идеале оно удержит их настолько долго, чтобы те могли привыкнуть к поверхности и найти себе убежище в одном из регионов. Ведь если его народ окажется далеко за пределами Каэнри’аха и Бездны, то перестанет превращаться в монстров. Хотя, без сомнения, он и дальше будет их напитывать своим Пламенем, чтобы убедиться, что каждый из них действительно в порядке. Он уже постепенно учился улучшать их жизнь и выращивать полезные и съедобные культуры только с помощью своего Пламени и той скудной земли, которая есть у них в Бездне. Этого все еще слишком мало — недостаточно — но те, кто выжил, больше не живут впроголодь. Этой еды все еще слишком мало, и именно поэтому им нужны деньги, драгоценности или что-то другое, что можно продать. У него в прошлой жизни никогда не было кого-то столь запасливого, как Мукуро, который бы не только создал хранилище для еды и других вещей в подпространстве, но и нанес несмываемый якорь на саму душу носителя, чтобы тот в любой момент мог им воспользоваться. У него этого нет, поэтому приходится справляться своими силой и фантазией. Иногда мальчику очень хочется, чтобы Тсуна был рядом — постоянная константа в непредвиденном хаосе всей его жизни. — Ну что, продолжаем нашу охоту за сокровищами? — смеется Кэйа, когда Дайнслейф заплел ему крепкую косу и ненадолго успокоился на этом. — В конце концов, я все еще твердо намерен найти все то, что поможет остаткам моего народа прожить на поверхности достойную долгую жизнь. О себе он совсем не говорит, потому что даже предсказать не может, что же его ждет впереди.