separate

Юхён никогда не понимала Лес. Он всегда был для неё главной загадкой. С самого детства, когда она стояла у обрыва или прижималась к перилам дамбы, и глядела в эту беспросветную, с кучей ломанных веток непроглядную гущу, её пожирало любопытство. Такое искреннее, совсем ещё детское любопытство, которое зародилось и разрослось в ней огроменным комком; ещё абсолютно наивное, непонятное, необъяснимое, одним простым вопросом: — Мама, а почему мне нельзя в Лес? Юхён никогда нельзя было в Лес. Его никто не любил. Но почему-то, по какой-то необъяснимой причине Лес любила она. Всегда.       

-

       Этим утром она просыпается не одна. Солнце за окном встречает её своими ранними лучами, только греет уже едва-едва; горшки с карнизов окон давно пора уже заносить внутрь, в тепло, но она не особо спешит с этими элементарными домашними хлопотами. Юхён слышит доносящееся откуда-то снизу копошение и едва заставляет себя встать с кровати. За окном — сентябрь, время рассортировки и финального сбора урожая, коего довольно мало в её местности: в основном местные жители занимаются промыслами да бортничеством; совсем немного — охотой, но в Лес мало кто повадится ходить. Юхён всегда относилась к охотникам с подозрением, но не без должного любопытства. Походы самой Юхён в Лес не одобряли, да и не положено ей, гою, бегать где попало. Шалфей, который настаивался всю ночь, в данную минуту дурманом своим кружит ей голову, но Юхён, мужественно затаив дыхание, всё же идёт на кухню разбавлять кипятком давно остывший напиток. Она слышит приближающиеся шаги и невольно оборачивается с кружкой в руке. — Что-то ты сегодня рано, — отхлебывает свой напиток. — Кто бы говорил. Юхён довольно хмыкает в кружку. Ей омерзительно неприятно лишний раз даже вдыхать этот запах. — Как ты до сих пор выносишь эту гадость? Юхён глядит на свои окоченевшие от утреннего холодка пальцы. Её вдруг настигает какая-то неуместная грусть. Она неожиданно понимает, что ещё буквально несколько дней, и ничего этого уже не будет. Не будет никакой горячей кружки шалфея по утрам; ей придётся самой ухаживать за розмарином и пересаживать вечно еле-еле выживающий цитрус. Юхён тяжело вздыхает. Она оглядывает гостиную и отчего-то цепляется взглядом за тёплые коричневые балки, удерживающие потолок — на каждой из них висит по несколько амулетов со всякими витиеватыми символами, значения которых она либо не знает, либо не помнит. Бора не дожидается ответа на вопрос и проходит на кухню, скидывая с плеч тяжёлый, непонятно чем забитый мешок. — Когда Юбин через неделю после моего Дня объявила, что я могу перестать пить это, ты не представляешь, как я была счастлива, — бурчит она, пока достаёт из шкафчиков баночки с травами. Юхён оглядывает её белую одежду и подмечает, что подол плаща снова кристально чистый. Она в сотый раз задается вопросом, как Бора вообще умудряется ползать в этом по всей деревне и никогда не мараться. — Представляю, — соглашается Юхён и жмурится, отпивая из кружки. — Ты тогда не только меня, но и половину дома чуть не снесла. — Не преувеличивай. Ты тоже была рада за меня. — Да. Бора скидывает с себя белый плащ на подвернувшийся тут же стул и обходит стоящий посреди всей гостиной стол. Она подходит к ней практически вплотную и кладёт свои ладони поверх кружки с шалфеем, которую Юхён держит в руках. — Пей шустрее, он остывший совсем мерзкий. — Угу... И когда яркие лучи утреннего солнца касаются её щеки, Бора шикает и спешно отворачивается в тень. Юхён неловко поджимает губы. — Чем займёшься сегодня? — спрашивает Бора, уходя в глубь гостиной, как можно дальше от окон. — Я вот думала сходить до Юбин. Ну, важно многое прояснить с твоим Днём и прочее… Лучше заранее. Юхён чувствует зародившееся в желудке волнение и выпаливает ответ быстрее, чем может подумать: — Я д-думала сходить к Шиён. Повисшее тяжёлое молчание практически убивает. Бора прекращает рыться в своём мешке и бросает на Юхён грузный, недобрый взгляд. Юхён ненавидит это выражение её лица; каждый раз, когда она так делает, черты становятся слишком резкими, а и без того бледные губы практически сливаются с кожей. — Плохая это идея. — Обычная… — Юхён. Она тяжело сглатывает и прячет лицо в стакане. Бора сверлит её взглядом еще несколько секунд, пока не возвращается к своим делам. Юхён заламывает пальцы на кружке и ей неожиданно становится так обидно, едва не до слёз. Она с большим трудом смахивает вмиг появившееся желание выкинуть кружку с шалфеем прямо в стену. Ей отчаянно нужно в Лес. Она скучает по нему. А Бора и никто, абсолютно никто в радиусе ближайшей сотни метров не хочет понимать её чувства. И ей мерзко, больно, противно ото всех и от самой себя — тоже. Юхён хочется в Лес, потому что она скучает по нему. Потому что только в Лесу есть человек, который может её понять. Юхён отчаянно скучает по Лесу. И по ней. Она набирается смелости и: — Ты не можешь запретить мне. Из Боры вырывается задушенный, недовольный вздох. Она смотрит на неё и бросает колкое, резкое: — Пока что я могу запретить тебе всё, Юхён. Вся её решимость тут же рушится. — Ну пожалуйста! Я возьму у неё травы для Юбин… Она не будет ругаться. — Я уже сотни раз говорила тебе, что нельзя. Тебе нельзя особенно. Но ты всё равно меня не слушаешь и ходишь туда. — Так з-зачем ты тогда продолжаешь мне говорить, если я тебя не слушаю? Юхён еле сглатывает вставший поперёк горла ком. Ей хочется расплакаться, как маленькому ребёнку. Она не была в Лесу так безбожно долго, и тоска уже почти сожрала её изнутри. — Это может выйти тебе боком однажды. — Я знаю, — приходится признать, хоть и мерзко. Бора неодобрительно вертит головой, но всё же разворачивается и молча покидает кухню. Юхён не чувствует это, как победу, но всё равно воспринимает, как хороший знак. За окном солнечно, но холодный ветер уже даёт о себе знать своими тихими завываниями. Шалфей просто мерзость.       

-

       Юхён почти мутит от волнения. Она ещё слышит журчание воды за спиной, когда спускается с дамбы и делает первые шаги навстречу Лесу. Лес едва пропускает сквозь стволы деревьев дневной свет. Уже почти полдень, а темно так, словно путь способна осветить только неуверенная в себе луна. Юхён идёт по узкой, неухоженной тропинке (порой ей кажется, что если бы здесь время от времени не ходила хотя бы она, дорога окончательно заросла бы кустарником и паутиной) и старается справиться с желанием побежать. Холодно, темно, вокруг тишина. Бежать нельзя, потому что буквально пара шагов вправо — и обрыв. Однажды она так чуть не убилась. В Лесу хорошо. Домик Шиён находится не в самых дальних его глубинах, и путь к нему преграждается огромной чащей почти непроходимого Леса, где есть только одна дорога — ведущая в Долину, и вот эта крохотная тропинка, по которой Юхён пробирается каждый раз, когда решает всё-таки наведаться к ней. Юхён до сих пор удивляется, как Шиён вообще выносит своё вынужденное затворничество, и… Она представить себе не может, как можно постоянно жить рядом с ней. Она абсолютно точно уверена в том, что не вынесла бы ни минуты; ей просто не хватило бы никаких моральных сил. Но при этом, где-то глубоко внутри (везде), Юхён понимает, что хочет этого больше всего на свете. Знакомое поваленное дерево, которое лежит здесь уже так давно, что прогнило насквозь, привычно преграждает ей путь. Юхён каждый раз сетует на него Шиён, чтобы та взяла уже наконец свою пилу и убрала с пути это безобразие. Шиён всё время сердечно клянётся ей обязательно отправить кого-нибудь (и даже не просто кого-нибудь!) разобраться с проблемой, но вот оно — прямо перед глазами, и Юхён в очередной раз морщится от осознания необходимости пролезать прямо под ним по сырой земле. Бора опять будет ругаться на неё за то, что она измарала свой плащ этой лесной мерзостью. Шум воды стихает окончательно, наступает неожиданная тишина. Юхён каждый раз пугается этого, словно приходится переступать через границы миров, потому что перемена неожиданная и её совершенно невозможно отследить. Чем ближе домик Шиён, тем больше в воздухе ароматов меда, пряностей, мокрой шерсти и чего-то сгоревшего. — Гахён! — кричит кто-то буквально за поворотом. — Прекрати терзать несчастное животное! Слова эти не внушают оптимизма, но Юхён все равно улыбается, когда выходит из-за деревьев. — Шиён? Юхён пробирается через развешенные повсюду травы. Несколько раз копна чего-то коричневого и сухого цепляется за её волосы. Шиён стоит прямо посреди поляны и отряхивает от земли свою длинную чёрную юбку. Юхён улыбается и подходит ещё ближе: — Почему ты ругаешься с утра пораньше? — Она мне всех белок перебьёт. Они и так, бедные, прячутся каждый раз, когда эта бестия выходит из дома, — бурчит Шиён. — Хэй, слышишь? Юхён отрицательно мотает головой: «Нет». — Вот и я не слышу, — продолжает Шиён. — Лес замолчал. Пойдём в дом. Гахён! Если ты свернешь ей шею, я откручу тебе голову. Юхён нервно улыбается, глядя на то, как маленькая девочка сидит посреди поляны и крутит крошечное и юркое животное у себя в руках. Проворства ей не занимать. Зрелище не из приятных, потому что зверь то и дело неприятно и больно ударяется обо что-нибудь, в то время как девочка даже не улыбается — просто сидит и мнёт в руках, как игрушку; волосы её совсем обросли уже, она похожа на шаманскую версию бродяжника — грязная, с рисунками на теле, целой кучей всяких браслетов, трава в волосах (и не только полевая), и лишь рваные коричневые штаны и заляпанная белая рубашка придают ей человеческий вид и напоминают о том, что она всё-таки не совсем дикарь. Как только они проходят в дом, Юхён, чтобы сбавить растущее волнение и занять себя хоть чем-нибудь, и не быть такой чертовски очевидной — зачем она здесь — спрашивает: — Давно она так? — Вчера начала, — отвечает Шиён. Юхён неловко мнётся у порога и пытается не рыскать глазами по домику слишком очевидно. Она ждёт, пока её либо пригласят пройти, либо когда Шиён сама пройдёт внутрь, неосознанно утягивая её за собой. — Не думала уложить её спать?.. Шиён бросает на неё осуждающий, но не серьёзный взгляд. У Юхён при виде этого вся кожа покрывается мурашками. — Эй, — возмущается Шиён. — Если я позволяю тебе приходить сюда, это вовсе не значит, что ты теперь можешь раздавать мне советы направо и налево. Юхён становится совестно. Шиён поправляет свои длинные чёрные волосы и продолжает: — Не обращай внимания на меня. Я ведь не ведаю. Но это не к месту, не к месту… — последнее она бурчит. Шиён проходит в комнату, и Юхён воспринимает это как знак двинуться следом. По пути она заглядывается на лестницу, но ничего — никого — там не видит. Ей больших трудов стоит не задать Шиён прямой вопрос о том, где же… Минджи. Шиён заворачивает на кухню и начинает греметь посудой. Юхён стоит посреди комнаты и чувствует себя какой-то слишком незначительной, мелкой, слишком светлой для этого места. Честно говоря, Юхён всегда жутковато у неё — все стены исписаны, вокруг какие-то свитки, символы, банки, шары, все тёмное и чёрное, а если и нет — то белое или красное. Но надо отдать Шиён должное, ведь когда была жива её ныне покойная мать, ситуация была куда страшнее. Вот уж эта женщина действительно была ведьмой, и не только в буквальном смысле. Протянутая кружка заставляет Юхён встрепенуться. — Что это? — Шалфей. — Ты шутишь? — Да. Это просто чай, Юхён. Расслабься. Шиён улыбается ей и возвращается к своим домашним делам. Она начинает разгребать какую-то гору бумаг, которыми от и до заставлен стол; но почему-то не трогает одну конкретную стопку, которая лежит в самом углу этого стола аккуратным прямоугольником. Юхён смотрит на эту стопку и видит поверх самого последнего листа небольшое белое перышко, кончик которого измазан в чернилах. Она тут же начинает довольно улыбаться и ничего не может с собой поделать. Теперь Юхён уверена, что эта стопка бумаг — это бумаги Минджи; потому что перо, которое лежит наверху — это перо плавающего в их горном озере лебедя. Юхён подарила его ей в прошлом году. — Ты чего пришла? — спрашивает Шиён, скидывая свитки в какой-то ящик под столом. Юхён косится на своё мутное отражение в чьём-то — глазном яблоке? зеркале? желчном пузыре? что это вообще? — и её тут же охватывает тревога. Она ждала и боялась этого вопроса. — Чего? — Зачем пришла, говорю? — А. За окном Гахён тихонько что-то напевает себе под нос, но не до конца понятно — воет ветер или девочка. Юхён отхлебывает чай из кружки и почти не врёт: — Хотела попросить у тебя травы. Но по правде… — она замолкает. Шиён замирает на секунду, но не оборачивается и ничего не говорит. Юхён всегда нравилась в ней эта черта — молчать, слушать, говорить часто, но не слишком много; и никогда, практически никогда не давить — даже если то, что она говорит, неприятно. — По правде, я хотела узнать, сможете ли вы… Прийти на мой День. После седьмой луны. Шиён тяжело и тоскливо вздыхает. Юхён видит, как грузно поднимаются и опускаются её плечи. — Юхён. Мне нельзя. Юбин не позволит мне. — Я попробую её уговорить. — Ты пока что не совсем гой Горы, Бора заправляет этим… Не без участия своей сестрицы, конечно. — Хандон славная. — Не сомневаюсь. Тут вообще нет плохих, — говорит Шиён и смотрит в окно. — Хотя, постой, одна есть, и она только что прикончила белку. Сейчас вернусь. Юхён перекашивает от этих слов — она слишком часто видела, как умирают дети, животные, насекомые. Шиён уходит из дома, громко хлопнув дверью. Юхён слышит приглушенную толстыми сосновыми стенами ругань, но больше — ничего. Никаких звуков, словно она в доме совсем-совсем одна. Её настигает противная тоска. Она пьёт остывающий чай и слёзы так и лезут наружу, а всё потому, что Юхён не ощущает себя в состоянии справиться с мыслью о том, что она в доме действительно одна. Что она пришла сюда абсолютно зря. Юхён знает, что уговорить Бору отпустить её в Лес — возможно. Но также Юхён знает и то, что уговаривать Бору пускать её в Лес слишком часто — рискованно. И каждую выдавшуюся возможность прийти она всегда ценила и лелеяла, как благословение. Юхён едва заставляет себя смахнуть предательские, глупые слёзы. Она смотрит в грязное, запыленное окно и наблюдает за Лесом. Лес изнутри домика Шиён выглядит игрушечным, практически ненастоящим. Но Юхён знает, что Лес живой; как знает и то, что Лес — опасен. Особенно для неё. Но отчего-то именно здесь, в этом страшном и своевольном месте, она всегда чувствовала себя защищенной. И сейчас словно что-то изменилось. — Ты чего зависла? — доносится сзади, совсем близко, голос Шиён. Юхён подпрыгивает от испуга. — Сейчас я уложу Гахён спать, и мы продолжим. Располагайся, чувствуй себя как дома. Юхён отрывает свой испуганный взгляд от окна: Лес молчит, не хочет разговаривать с ней. Она здесь чужая. — Шиён… — А? — У тебя бывало такое чувство, как будто… Что-то приближается, и ты чувствуешь это всем, но даже не можешь точно сказать, чем вызвано это ощущение, и ждёшь ли ты хорошего? Шиён оборачивается с сонной Гахён на руках. — Это всё Лес, Юхён. Здесь всегда такое чувство. «Это не просто Лес», — думает Юхён. Она почти произносит это, но, видя, как Шиён заботливо укрывает это маленькое растрепанное создание покрывалом, всё же решает промолчать. Ведь руки у Гахён по локоть в крови. — Тебе нужно побольше общаться с Юбин, Юхён, — причитает Шиён. — Беспокойство пройдёт. — Ты… Слишком заботишься обо всём этом. Я могу сама разобраться со своими… — она чуть было не произносит «бедами», но вовремя замолкает, прикусывая губу. — Не думай о плохом. Здесь это особенно опасно. Сама знаешь, что случается с охотниками, когда они идут в Лес с плохими мыслями. — Знаю… Юхён не говорит ей о том, что она думает о плохом абсолютно всегда, когда рядом нет Минджи. Шиён уходит наверх. Юхён слышит, как скрипят старые ступени от её легких, но уверенных шагов. Больше Юхён не слышит ничего. И эта оглушительная тишина вкупе с осознанием того, что они в доме одни, окончательно пробивает её на слёзы. Минджи сегодня нет дома. И Юхён пришла сюда абсолютно зря. Она знает, что ей не стоит так думать, потому что помимо Минджи в Лесу ещё есть люди — если их вообще можно так назвать — которых она любит, ценит, уважает. Юхён очень любит Шиён, Юхён очень любит даже маленькую Гахён — несмотря на то, что та пугает её большую часть времени своим видом, выходками, какими-то жутковатыми наклонностями. Но Юхён ничего не может поделать с тем, что хоть на Горе, хоть в Лесу, хоть где в этом мире — даже на том свете — больше всех людей вместе взятых она любит только Минджи. Которой сегодня нет. Юхён даже не знает, где она; Минджи может быть где угодно в Лесу. Она может уйти в самую глубь, в такую, где — Юхён помнит из рассказов матери — паутины больше, чем воздуха. Она может уйти в самую чащу, и Юхён от этих мыслей всегда было страшно. Но Минджи возвращалась. Даже если она была в паутине, ссадинах, с опасно рваной одеждой и отпечатками крови на рубахе — Минджи всегда возвращалась. И Юхён осталась бы дожидаться её хоть до самого вечера, новой луны, следующего дня, недели, года, хоть до конца жизни — сколько угодно. Но Юхён знает, что ей нельзя; что ей опасно находиться здесь даже при свете солнца. Юхён знает, что затемно пробираться через Лес от Шиён, когда вокруг ни зги не видно, все такое мрачное, непроходимое — плохая идея. Ночью в Лесу всегда неуверенно воют какие-то тёмные сущности. Она не знает, какие, но предполагает. И проверять свои предположения не хочет. В конце концов, если с ней что-нибудь случится, она не сможет увидеть Минджи больше никогда. Поэтому, когда Шиён спускается вниз, всучивает ей мешок с травами и предлагает пообедать вместе, Юхён вежливо отказывается. Она лишь спрашивает напоследок: — Вы придёте? И, получив от Шиён категоричное: — Не проси меня об этом, Юхён. В отчаянии и тоске удаляется прочь.       

-

       Юхён плетётся домой. И именно плетётся — самое лучшее слово. Юхён чувствует себя так, словно едва переставляет ноги; усталость и какое-то безразличие окутывают её до такой степени, что ей хочется просто лечь на голую землю и заплакать. Но нарастающее ощущение тревоги не дает ей этого сделать и удерживает на ногах. Ещё Лес сгущает перед ней свои тучи ровно в тот момент, как она пробирается под упавшим, гниющим, полным отвратительных жуков деревом — Юхён буквально слышит, как трещит его ствол, как насекомые сотней личинок пожирают кору изнутри. В такие моменты она вспоминает, что у Леса есть другая, более реальная — пугающая — сторона. Она думает об этом и ей хочется поскорее выйти отсюда, увидеть дамбу, стены деревни, услышать сладостное журчание воды. Где-то сбоку воет какой-то зверь. Юхён ежится от звука и призывает себя не озираться по сторонам: она не хочет знать, что это такое. Срываться на бег нельзя. Но так хочется, так хочется… Слева от неё, со стороны обрыва, задул ветер такой силы, что Юхён чуть не сбило с ног. Она почти побежала. Пока не… Сквозь стволы деревьев что-то шевелится. Или кто-то. — К-кто здесь? — только и приходит в голову спросить ей. Она замирает посреди тропы. Ноги будто вросли в землю. Лес вдруг стал мрачным, густым комом веток, листьев, чёрных стволов деревьев. У Юхён ноги будто врастают в землю. Она чувствует, как онемели колени. Сердце бьётся в груди с бешеной скоростью. У неё от накатившего страха кружится голова. Она вглядывается в эту тьму и… Почти видит среди мрака огромные жёлтые глаза. Что-то хрустнуло за спиной. Юхён хочет обернуться и поскальзывается на листве. Но вместо того, чтобы упасть на землю — она падает в чьи-то тёплые объятия. — Далеко собралась, глупенькая? У Юхён все страхи мира внутри мгновенно испаряются и вместе с этим останавливается сердце. Она чувствует этот запах скошенной травы, цветов и мёда и практически скулит. — Минджи. В ухо приятно усмехаются. У Юхён онемевшие до этого ноги окончательно отказывают ей в своих услугах. — Это ты. — Конечно, это я. Или ты ждала кого-то другого? Она чувствует, как Минджи прижимается к ней со спины; от неё пахнет чем-то сладким и лёгким, как весенний ветер. Юхён чувствует тепло, окутавшее её от этих объятий буквально со всех сторон, и ей становится так приятно-тяжело стоять, дышать, думать. Она снова и снова испытывает это колющее, до слёз, чувство — чувство, которое возникает всегда, когда Минджи рядом; а когда она рядом близко настолько, что стоит Юхён обернуться, как она окажется зажатой в этом кольце рук непозволительно близко — вот-вот столкнется нос к носу — когда она рядом настолько, Юхён всегда хочется плакать. Минджи обнимает её, а всё, о чём думается, хочется, желается самой Юхён — это немедленно её поцеловать. Она не спешит обернуться, потому что знает — сейчас она слишком близка к тому, чтобы сделать это на самом деле. — Н-нет, — едва выдавливает Юхён из себя. — Только тебя. Объятия на талии становятся сильнее. У Юхён внутри всё пылает, и она чувствует себя безбожно красной и слабой. — И ты даже не посмотришь на меня? И вот это… Окончательно выбивает её из колеи. У Юхён подкашиваются ноги и она испускает какой-то слишком отчаянный и долгий вздох. Она никогда не может себя нормально вести, когда Минджи рядом; особенно, когда она рядом настолько катастрофически близко. Юхён знает, чувствует, сгорает со стыда от того, что её реакции всегда слишком понятные, слишком очевидные и слишком честные. И когда Минджи наклоняется к её уху ещё ближе и выдыхает игривое: — Ну так… Что? Юхён хочется просто испариться, но она заставляет себя мягко расцепить хватку Минджи и развернуться. Минджи стоит невыносимо близко и она невыносимо прекрасна. Какие-то листья запутались в её вселенски чёрных волосах, на коже расцвел непонятно каким образом обретенный летний загар и в глазах плещутся звёзды. У Юхён нет никаких сил смотреть на неё. Она хочет взять в руки её лицо и целовать, целовать и целовать снова и снова, бесконечно повторяя что-то о том, какая она красивая, хорошая, добрая, замечательная, самая-самая лучшая в мире; как Юхён любит её, как она хочет быть рядом постоянно, абсолютно, каждую секунду — и как каждая секунда близости заставляет её мучиться, практически скулить от боли, от радости, от желания к ней прикоснуться. Она чувствует, что готова сорваться на этот бесконечный лепет, но у неё не поворачивается язык начать говорить, во рту образовывается что-то вязкое и тягучее, не дающее ей выдавить из себя ни слова. А Минджи смотрит на неё, и в её взгляде столько всего, что Юхён не может разобрать ничего. — Пойдём сегодня в поле? — спрашивает Минджи. Она ярко-ярко улыбается, и Юхён чувствует, как её собственные щеки наливаются краской только от этого. — Я н-не могу. Улыбка Минджи чуть гаснет, но не пропадает насовсем. Она подхватывает пальцами прядку её волос и аккуратно заправляет ту за ухо, поглаживая. — А жаль. Там зацвели ромашки. Я хотела тебе показать, — говорит Минджи, не убирая руки. — Они хорошо бы смотрелись у тебя в волосах. Юхён вспыхивает и ей хочется сказать, что ромашки замечательно смотрелись бы в волосах у неё. Что у неё в волосах замечательно смотрелось бы всё: даже пожухлая и высохшая трава. Юхён не может сдержать рвущуюся наружу улыбку и прячет взгляд, отводит в сторону, рассматривает шелестящие листья вокруг. Минджи убирает ладонь от лица и берёт её за руку, а у Юхён всего лишь от этого коленки уже — немедленно начинают дрожать. — Ромашки? В сентябре? — пытается продолжить диалог она. Минджи мнёт в своих ладонях её пальцы и отвечает с улыбкой. — Ну да. Это же Лес. Он живёт по своим правилам, — отвечает Минджи со смешком. — Или это Шиён там чего-то намудрила, кто её знает. Юхён хихикает. Она готова поверить во что угодно, если это говорит Минджи; и в то, что Лес заставляет ромашки цвести посреди сентября, и в то, что это всё дело рук Шиён. Юхён готова поверить даже в то, что природа сама цветет и радуется просто потому, что Минджи находится здесь, в Лесу, живет в этом мире в принципе. — Ну так что? И снова этот вопрос. Юхён становится вдруг так противно-мерзко от себя и от всего, что она делает в этой жизни. Больше всего на свете она хочет остаться здесь и никуда не уходить; и ей хочется взвыть, поругаться на Минджи за то, что она всегда такая чуткая и предлагает ей именно то, чего она хочет до боли в сердце. — Я н-не могу, Минджи. Правда не могу. — Почему? — Бора и так со скрипом меня отпустила. Минджи перестает улыбаться. Она захватывает пальцами край её плаща и трет ткань меж пальцев. Юхён становится совестно. Из неё практически вырывается поток бессмысленных оправданий и извинений, но Минджи продолжает диалог сама: — А она не пойдёт тебя искать? Юхён не выдерживает и усмехается, но это выходит как-то грустно, тоскливо. — Бора ни за что не сунется в Лес. Она слишком боится всего, что тут есть. — И правильно делает, — хмыкает Минджи, захватывая ткань всей ладонью. Юхён начинает казаться, что она притягивает её за чертов плащ всё ближе и ближе к себе. — В Лесу есть много всего, чего стоило бы побояться. Одна ты у нас глупенькая, не боишься. — Я н-не глупенькая, — хнычет Юхён. — Глупенькая-глупенькая, — посмеивается Минджи. — И что же тебя, интересно, за лихо сюда тянет. Юхён проглатывает ком смущения и выдает практически уверенно: — Ты. Минджи усмехается и смотрит вниз. Юхён чувствует внезапную необходимость сделать шаг вперёд и понимает — ей не показалось. Минджи и правда за край этого дурацкого коричневого плаща тянет её всё ближе и ближе к себе. — Было бы забавно, на самом деле, если бы Бора пошла сюда за тобой. У Юхён от одной только этой мысли пот холодной волной прокатывается по спине. Она смотрит на Минджи, которая выглядит непростительно счастливой от сказанного, и шок вперемешку с возмущением охватывает Юхён с ног до головы. — Выглядишь так, как будто прямо так и хочешь, чтобы это случилось… Минджи сминает в руке плащ и дёргает его на себя. Юхён впечатывается в неё с отчаянным вскриком. Минджи смотрит на неё чуть снизу вверх, но несмотря на это Юхён чувствует себя отвратительно маленькой. И когда Минджи усмехается как-то чересчур довольно, когда она кладет руки ей на талию и притягивает к себе ещё ближе, когда она касается губами мочки её безбожно покрасневшего уха — Юхён хочется превратиться в крошечную точку и навсегда исчезнуть. — А что, если хочу? И этот горячий шепот в мгновение ока заставляет всё внутри Юхён буквально расплавиться. — З-зачем? — Не знаю, — усмехается Минджи, и, к счастью Юхён, она отстраняется. Но не отпускает. — Мы стоим посреди единственной тропы, по которой можно дойти до Шиён относительно безопасно. Если кому-то взбредёт в голову пойти тебя искать, они непременно наткнутся на нас. Юхён не находится, что ответить. Её настигает практически первородный ужас, когда она думает о том, что их могут заметить. Она тут же буквально видит перед собой картинки того, что за этим последует, и одна из них выделяется особенно ярким пятном. Она может никогда не увидеть Минджи после такого. Но почему-то, несмотря на это, она чувствует и понимает, что Минджи хочет этим сказать. Юхён устала прятаться. Она так чертовски устала изворачиваться, лишь бы не сорваться на слишком откровенную ложь; так устала придумывать поводы, оправдания, ей надоело вечно упрашивать Бору пустить её в Лес и ловить потом хмурые, полные обоснованного предостережения взгляды Юбин. И Шиён, которая вечно делает вид, что они живут в этом домике посреди Леса совершенно с Гахён одни — тоже ни капли не помогает ей выдержать всё. Минджи, словно почувствовав это, продолжает: — Зачем ты приходила? — спрашивает она и поправляет на Юхён съехавший с плеч плащ. — Ты ведь от Шиён идёшь, да? — Да, — честно отвечает. Юхён невольно косится на валяющийся на тропинке мешочек. Минджи продолжает играться с завязками на её плаще, когда спрашивает: — Приходила за травами? — Приходила к тебе. Минджи робко улыбается и прислоняется к её лбу своим. Юхён зажмуривается, будучи не в силах вынести близость её лица. Юхён тяжело и гулко вздыхает, и Минджи вздыхает тоже. Юхён слышит копошение листвы вокруг и отчего-то вспоминает те желтые глаза, померещившиеся ей несколькими минутами ранее. Но она не испытывает от воспоминаний об этом никакого страха, пока Минджи здесь, рядом; пока она касается её и держит её в своих руках. Юхён знает, что рядом с Минджи ей ничего не грозит. Потому что в такие моменты единственная угроза её жизни и душевному здоровью — это сама Минджи. — Я хотела… — М? Юхён сглатывает и продолжает практически шёпотом: — Я хотела позвать вас на мой День. Минджи на секунду разрывает их касание, но после прижимается ещё ближе; так, что Юхён практически чувствует её уткнувшийся ей в щеку нос. — Юхён, не проси меня об этом. — Шиён так же сказала. Минджи вздыхает: — И она, как всегда, права. Юхён проглатывает ком обиды и разочарования, вставший поперек горла. Она не хочет открывать глаза, не хочет ничего видеть и слышать. Но тем не менее ей так отчаянно хочется, чтобы они — Минджи — были на одном из самых важных событий в её жизни. — В этот день меня приняли Боги. — Я помню, Юхён. Минджи снова вздыхает как-то чересчур виновато, и Юхён не выдерживает и обнимает её за плечи, прижимая к себе. — Это так несправедливо, — жалуется она. — Я не хочу никого. И ничего. Я хочу только вас. Т-тебя. — Не говори так. — Но это правда! — вскрикивает она. — Это… Это правда, Минджи. — Я знаю, Юхён. Повисает молчание. Юхён вкушает этот шелест листвы и сладкий-сладкий запах, исходящий от Минджи. Юхён уверена, что где-то посреди чёрных прядей затесалась белая ромашка или что-то вроде этого; но ей так не хочется открывать глаза. Ей хочется навсегда застрять вот здесь, в этом моменте, когда их никто не тревожит; когда никто не напоминает о том, что ничего из этого им — Юхён — нельзя; когда всё, что она чувствует, это Минджи в своих руках, то, как размеренно она дышит ей в шею и как перебирает пальцами складки широкой рубахи где-то у неё на спине. — Я не хочу уходить, — скулит Юхён ей в висок, не выдерживая всего этого. Рубашка натягивается до скрежета нитей, когда Минджи сжимает её в своих руках. — Но ты должна уйти, Юхён. И от этих слов — больно. Потому что эти слова — правда. — Удивительно, что Лес вообще пускает тебя сюда. — Если бы он меня не пускал, я бы утопилась в озере. Минджи отскакивает от неё в ту же секунду. Она глядит на неё каким-то недобрым взглядом, полным злобы и осуждения, но вместе с тем — отчаяния, страха и… Понимания. — Больше никогда так не говори, — чеканит Минджи ровным голосом, и губы её поджимаются в полоску. — Никогда. — Я не буду. — Никогда, Юхён. Он может тебя услышать. Юхён не по себе от её взгляда. Она пытается зацепиться хоть за что-нибудь, лишь бы не смотреть Минджи в её предательски искренние глаза. Ищет затесавшуюся в волосах воображаемую ромашку, но ничего не находит. И в сотый раз приходит к выводу, что Минджи не нужны украшения, чтобы быть прекрасной, как цветы. — Я просто хочу, чтобы вы пришли. Минджи ничего не отвечает ей. Она потуже затягивает пояс, охватывающий её серую рубаху, и долго-долго молчит. Затем наклоняется, подхватывает с земли оброненный ранее мешок с травами и дает его Юхён. Юхён хватает его обеими руками, и Минджи кладёт ладони поверх её. Она всё ещё смотрит вниз, и Юхён смотрит тоже — на их касающиеся друг друга руки и на то, как Минджи оглаживает пальцами костяшки её запястий. — Я бы очень хотела прийти, — говорит Минджи тихо-тихо, почти шепотом. — Правда хотела бы. — Так приходи. — Я не могу. Юхён наклоняется и касается своим лбом её, ожидая ответа. С такого расстояния она видит, как губы Минджи подрагивают в желании что-то сказать, но она лишь кусает их и не произносит ни звука. До тех пор, пока: — Юхён. — Да? Минджи замолкает и сжимает её ладони в своих. — Ты же знаешь. — Что я знаю? У Юхён в желудке появляется мерзкое-мерзкое чувство подступающего страха. Она дышит этим чистым лесным воздухом, и он в одно мгновение кажется ей каким-то затхлым, черствым. Она смотрит на то, как Минджи прикрыла глаза, как она вся сжалась и стала маленькой-маленькой, как ребёнок; и от кипы всех этих наблюдений у Юхён появляется чувство, что Лес тоже словно замолчал, замолк, затих окончательно — шелеста листвы больше нет, ничто не трещит и не ломается где-то за спиной, и внезапно всё темнеет, становится сумрачным, невзрачным. Словно Лес зависит от Минджи, а Минджи зависит от него. И стоит Юхён подумать об этом, как она тут же понимает, что Минджи ей скажет. И ещё до того, как она услышит это своими ушами; ещё до того, как вся её надежда сбросится с высоты и разобьется о земную твердь огромной уродливой фигурой — Юхён хочется плакать. Она уже чувствует эти подступившие к горлу слёзы и надеется, молится, просит всех Богов и духов, которых знает, чтобы Минджи не говорила этого, чтобы всего этого не было. Но её никто не слышит. — Юхён. Юхён зажмуривает глаза до боли и начинает дрожать. — Если я уйду… Юхён лишь повторяет в своей голове, но практически вслух это бесконечное… Нет, нет, нет, нет. — Лес. Он… И тогда Минджи смотрит на неё, и Юхён видит эти её неестественно огромные, тёмно-фиолетовые, практически такие же чёрные, как волосы, глаза. Юхён всегда было не по себе от её взгляда. — Если я уйду, Лес может не пустить меня обратно. Юхён сжимает челюсть до скрежета зубов, лишь бы не сорваться на плач. Минджи грустная, безбожно грустная, и вместе с этим — безбожно права. — Никогда, Юхён. Юхён хочется сброситься с обрыва по правую руку от неё самой, но единственное, на что её хватает, это слёзно процедить: — Я з-знаю, Минджи. Я всегда это знала. И больше ничего.