separate

Они выходят, лишь встаёт солнце. Оно заливает весь карниз своими лучами. Юхён от него гадко и тошно. Юхён хочется, чтобы Шиён мелькала рядом своей чёрной уставшей фигурой, как напоминание о том, каким бывает мрак и тьма. Но Шиён рядом нет, потому что она ушла. Пожар стал виден даже из окон. Застилающая Лес ранним, весенним обычно, утром дымка вся испарилась, словно несбывшийся сон. Вместо неё по нему расползается паутиной дым, густой, серый, душный, давящий, будто стена, будто волна, сметающая всё на своём пути. Юхён невольно цепляется мыслями за Шиён. И за Гахён, что тоже осталась — где-то там. Возможно, обреченная остаться там навсегда. Волки ночью выли особенно сильно. Юхён не спала и слушала. Слушала, какими рыданиями, но почти проклятиями они заходятся. Слышала хорошо, четко, будто прямо под окнами. Волки и были — прямо под окнами, прямо у порога, прямо у Горы. Забитые, задыхающиеся, не знающие, куда деться, отчаянно желающие попасть сюда — на Гору, но не могущие, не способные справиться с её каменными дамбой стенами. Посреди ночи, в минуту самой яркой Луны, Юхён вдруг захотелось всю эту дамбу — разрушить, пустить их сюда, спасти, оградить. Но Юхён не может. Ничего уже не может. Даже нести Минджи в своих руках. Минджи лежит, укрытая покрывалом, спрятанная от солнца, от чужих недобрых, не любящих чужаков деревенских глаз. Телега едет непростительно медленно, и Юхён, хоть и не хочет, не хочет её отпускать, расставаться с ней, почему-то желает поторопить всех, сделать так, чтобы побыстрее, как можно скорее, будто это может её спасти, а не сделать только хуже. Сделать только хуже раз и навсегда. Юхён не знает, куда деться, и плетется позади, наблюдая за тем, как вздрагивает у Минджи всё тело — или, всё-таки, тело Минджи — от каждого камня, на который напарывается деревянное колесо. Юхён вздрагивает вместе каждый раз, как в первый, и зажмуривается, поджимается будто даже ушами, будто боится, что от очередного удара Минджи не выдержит и расколется, как дорогой фарфор. Бора идёт рядом. Укрытая большим белым капюшоном, склонившая голову настолько, что Юхён не видит её лица — она скажется поникшей и побитой ещё больше, чем раньше. Солнце нещадно лупит им прямо в спины. Юхён отчего-то чувствует его светлые лучи, как издёвку. Над Борой, над ней, над её горем. Над и без того иссыхающей, испаряющей последние силы Минджи. Безучастное и хладнокровное лицо Юбин выглядит издевкой такой же. Таким, словно так и должно быть. Словно это правильно — умирать. Словно это — правильно, если Минджи умрёт. Они подходят к озеру. Юхён в суматохе оглядывает его стылые воды. Тонкий лёд уже треснул, поплыл отдельными маленькими островками и почти рассеялся, вернув воду обратно миру. После зимы озеро всегда кажется густым, тяжелым, как металл; налившееся синим, почти фиолетовым — в самой глубине, оно выглядит, как густое желе, не болото, но что-то грузное, вязкое, в чём непременно завязнешь, если зайдёшь. Бора и Юбин снимают обмякшее, бессильное тело Минджи. У Юхён от одной только капли осознания, что она здесь, что Минджи здесь, на Горе, и что Бора, Юбин — видят её, прикасаются к ней, знают о ней, знают о Юхён — чувствах, желаниях, мыслях — одна только эта мысль заставляет сердце заходиться в истерике. У Минджи кожа на солнце больше не блестит, не переливается, не манит прикоснуться. Юхён хватило одного прикосновения к ней; одного, губы к губам, кожа к коже, слёзы со слезами; только одного прикосновения, о котором она мечтала столько мучительных дней, чтобы понять — Минджи никогда не коснётся в ответ. Поэтому Юхён, когда берёт её в свои ледяные руки и чувствует груз её тела своими негнущимися ногами, уже не ждёт, не надеется, не верит. Только любит. Любит и от того, что продолжает делать это; что Минджи, несмотря на то, что мертвенно-бледная, похудевшая, усохшая, обожженная и вместе с тем смертельно холодная, всё так же прекрасна, в её, Юхён, глазах — особенно, и всё несмотря на то, что теперь она — куда более пугающе непонятая. Юхён так и не сказала Минджи о том, что любит её. Эта мысль заставляет сердце набухать и лопаться от боли. — Ч-что теперь? Бора вздыхает. Юхён сталкивается с ней глазами, и ей вмиг хочется разрыдаться. Взгляд у Боры беспомощный, такой же беспомощный и растерянный, как и вся Юхён. — Следует вернуть её туда, откуда она пришла. Монотонный, будто уставший, голос Юбин поселяет в душе какое-то смирение. Оно обволакивает Юхён с ног до головы, помогая сердцу успокоиться, ногам отмереть, а рукам стать чуть сильнее, чем до. Но об это заслонившее тонкой коркой смирение внутри что-то лупится, ударяется, будто пытается прорваться, вырваться и разбиться, мёртвым пластом разлившись по холодному весеннему камню Горы. — К-куда? — Реке. Юбин кивает в сторону озера и прикрывает глаза. У Юхён сердце сжимают тиски. Минджи из рук почти валится, тяжелеет, будто говоря Юхён: спасти меня — непосильная ноша. Юхён хочет её вынести, но мышцы подводят, внутренности крутит, душу выворачивает, и она вдруг осознаёт, что ей ничего не остаётся — кроме как сделать так, как ей и сказали. Отпустить. Она заходит в озеро. Ледяная вода ноги больше обжигает, чем сводит. У Юхён всё тело будто горит, и беспорядочно льющиеся из глаз слёзы кажутся холодными из-за сдувающего их с щёк ветра. Каждый шаг даётся с трудом, с усилием, ноги вянут в накрывшем дно золотого песка иле, Юхён чувствует, как он погружает её в себя, будто затаскивает глубже, ближе к себе. Дыхание спёрло. Постепенно холод накрывает с головой, почти до крика, до желания немедленно вылезти — стоит студёной воде забраться под дрожащие коленки. Озноб захватывает голову, как и запоздалое осознание — Юхён никогда нельзя было в озеро. Мысли застыли, а язык — будто примёрз к нёбу, но даже без вопроса, которому стоило бы сорваться с губ — Юхён задумывается, догадывается теперь, почему. Всю её энергию будто тянет, и она от каждого шага, нового погружения, где уже — вода по пояс, и чёрные, завитые сотнями петелек волосы Минджи мокнут, обваливаются глубже — чувствует, как её обволакивает что-то неконтролируемое, щекотное, опасное, пугающее чувство, будто она вот-вот заплачет, или задохнется, или подавится, захлебнётся. Захлебнётся хладной водой точно так же, как захлебывалась словами, которые так ни разу ей и не сказала. Я люблю тебя. Сейчас это кажется настолько простым, но настолько устаревшим, опоздавшим, что Юхён бормочет эти три слова себе под нос без цели, без смысла, проглатывая заливающиеся в рот слёзы. Я люблю тебя. Л-люблю. Я л-люблю тебя, Минджи. В ответ — тишина и громкий всплеск воды, когда рука Минджи, до того покорно лежащая на груди, внезапно валится в воду. Юхён заходит в озеро с ней почти что по грудь. Рубашка Минджи наполовину пропиталась и облепила черствое тело. Дышать нечем, вокруг воздух пропитан мокротой, ноги увязли в чём-то мягком и склизком, отвратительно приятным, настолько, что хочется упасть, лечь, утонуть, больше не встать. Юхён оборачивается к берегу. Из-за слёз, вставших поперёк глаз, она практически ничего не видит — лишь мутный, охристый силуэт Юбин и безбожно бьющий по зрению белый Боры. И они такие крупные, что Юхён вдруг осознаёт — в озеро она ушла всего на несколько метров. В нём безбожно легко утонуть. — Ч-что теперь? — Тебе должно отпустить её, Юхён. Юхён со всхлипом отворачивается. Она смотрит на Минджи, которая почти покинула её — она не кажется и грамма тяжелой, пока половиной тела укрыта водой. Словно Юхён и вовсе не держит её более в своих руках. Словно уже — всё. Слёзы с подбородка капают ей на рубашку. Юхён так и хочется встрясти её, сказать — Минджи, просыпайся, проснись, пожалуйста, Минджи — будто это последний шанс. Минджи не просыпается. И Юхён знает, что шанс этот — и вправду последний. — Отпусти, Юхён. Юхён не хочет. — Ты должна. Юхён не может. — Отпусти. Лицо от слёз всё горит. — Юхён. — Я н-не могу. — Ты должна. — Н-нет… — Юхён. — Н-нет. Всхлип. Пропитанная озерной водой рубаха постепенно выскальзывает из рук. — Н-нет, н-не хочу, н-не могу… Ни вздохнуть. Ни выдохнуть. — М-Минджи, пожалуйста… Хочется опуститься на колени. И захлебнуться. Утонуть. Вместе с ней. — П-пожалуйста… Пожалуйста не работают. Ничего не меняется. Юхён не видит больше. Как она дышит. Не слышит больше. Как стучит её сердце. Не знает больше. Как ей жить. Знает только. Как больше. Любить. Руки размыкаются. Сердце расшибается. Минджи растворяется. А Юхён… Юхён на кусочки — Разрывается.                                                                                                                                                                  Дамбу сносят. Юхён больше не находит для себя возможным глушить внутри мысли, идеи и чувства, которые терзают, даже если они кажутся — плохими, не к месту, против всего. День, когда солнце заходилось своими лучами до того сильно, что вода у плотины слепила, щипала и резала глаза — был единственным действительно светлым из всех. Юхён хранит его в памяти как единственный день, когда случилось то, чему взаправду суждено было. Вода хлынула в Лес со стремительной силой. Деревья гнулись и разламывались под её напором, но с каждым новым треском Юхён слышала и чувствовала, как что-то освобождается; что-то, будто бы даже — внутри неё, гнетущее, убивающее изнутри. Всё вдруг испарилось в одно мгновение. Огонь отступил. И спустя несколько дней, бывших тогда чуть более радостными, чем предыдущие, Юхён вдруг смотрит и видит — дыма больше нет. Сердце стреляет гадким предположением, почему дым и вовсе был. Дыма нет, а погрязшая целиком и полностью в вине Юхён продолжает успешно задыхаться и без него. Она здесь высохнет. Она здесь и высохла. Весенние паводки более не кажутся Юхён таким крупным и неестественно для Горы опасным предзнаменованием, как ранее. Река, больше не стесненная, не загнанная в угол — не гневается, не подтапливает дома, не делает витиеватые каменные, но усыпанные песком тропы тревожными. В день, когда ярко, до того тошно светит солнце, а птицы начинают открывать миру магию своего голоса-жизни, Юхён выходит из дома с продрогшим и почти погибшим цитрусом в руках. Ей видится, что следует оставить несчастное растение в покое и никогда больше не пытаться, да и Бора говорит, что ему здесь не место. Когда-то Минджи сказала ей то же самое. Никому из них не было места здесь. Поэтому Юхён приютила и похоронила их навсегда в своём сердце. И в день, когда Юхён относит несчастный побитый горшочек к озеру, желая вынуть растение из, отпустить его, оставить воде, чтобы Река унесла его далеко-далеко — Юхён приходит к озеру. И внезапно, погрязшая в желании поскорее достать корни из горшка — Слышит чей-то мелодичный свист. Внутри всё холодеет. Она знает, что это — поют соловьи. Хоть и почти так же красиво, как. Но свист повторяется. Проглотить слюну и надежду нет никакой возможности. Свист повторяется. И когда Юхён почти хочет — свалиться в воду лицом. Свист повторяется вновь. И сразу, следом, за ним — — Даже не посмотришь на меня, глупенькая? Сердце бухается вниз. Юхён валится на песок. И тут же — захлебывается. Слезами. Но смотрит. Смотрит бегло и до того жадно, что знает — Будет смотреть ещё долго. Бесконечно долго смотреть на Минджи. Которая стоит сейчас — по колено в воде. С блестящей на солнце здоровой кожей. С покрытыми речным песком волосами. С улыбкой на губах и бесконечным теплом в глазах. Вода стопорит и вскрикивает под ногами, когда Юхён несётся сквозь её толщу прямо вглубь. И когда она подбегает. Когда впечатывается в её холодную от сырости рубашку. Когда тычется сопливым носом в обжигающе горячую шею. Юхён не находит в своей голове слов. И веры в то, что это возможно. Но когда Минджи обнимает, прижимает к себе, торопливо и мокро целует щеки — её губы и руки кажутся настолько тёплыми и живыми, такими, как раньше, что Юхён знает. Она скажет. Она обязательно скажет. Я люблю тебя. И Минджи… Минджи скажет ей то же в ответ.