separate

С крыши капало. Юхён только и успевала, как бегать по скрипучим половицам и выливать набившуюся в ведро стылую воду. Каждый раз, когда она забывалась, забывала, заглядывалась, засыпала — вода тут же переливалась за края жестяной посудины и начинала промачивать деревянный пол, подтапливая и первый этаж тоже. — Она здесь высохнет. Ломкая фраза врезается в спину. Юхён выжимает промокшую серую тряпку обратно в ведро. В груди у неё что-то тут же — противно ноет. Она кладёт тряпку обратно на подмокший пол и делает несколько безучастных движений рукой, прежде чем: — Н-не говори так. Взгляд невольно поднимается вверх. Бора обходит её со спины, не так уверенно и бодро, как раньше, но обходит — за это Юхён мысленно хвалит себя, хоть и тихо, тихо, не дозволяя разуму сформулировать нормальную благодарность. Бора проходит мимо и встаёт напротив кровати, и Юхён невольно цепляется взглядом за её бледное лицо, пытаясь отыскать, выискать, высмотреть на нём хоть одну белую полоску. Юхён ничего не находит. Зато Бора, как всегда — находит слова, которые Юхён слышать хочет не слишком сильно. — Сколько ещё ты её здесь продержишь? — А ч-что мне ещё делать? — Верни её в Лес. Ни за что. Юхён выпрямляется, садится на полу ровнее, тянет вверх спину — чтобы показаться выше, увереннее стоящей над ней Боры. Юхён собирает всю свою волю в кулак и пытается не заикнуться: — Т-там опасно. — Ей не должно быть там опасно. — Бора! — нечаянно вскрикивает. Тут же бросает взгляд наверх — не шелохнулась, не двинулась. — Ч-что ты такое говоришь? Ты видела, какой она оттуда пришла… — Я видела, — соглашается, однако, Бора. Она перестаёт сверлить взглядом кровать и бросает на Юхён свой уставший взор. — Но здесь ей — не лучше. Зато лучше — Юхён. — Я с-спасу её. Я п-пока не знаю, как, но… — Её место в Лесу, Юхён. И ты это знаешь. Юхён так и хочется закричать: её место рядом со мной. Или моё рядом с ней. Юхён не знает. — Если что-нибудь пойдёт не так, я не смогу тебе помочь, — вздыхает Бора устало, вымученно. — Тебя… Защитить. — Она н-не причинит нам вреда. — Может быть, — соглашается Бора. — Но кто знает, какие напасти она принесла с собой. Юхён едва поднимается с пола. За окном капает, стучит, мельтешит. Нынче день, довольно редкий, но с недавних пор всё же бывающий — день, когда раз в несколько минут всего на мгновение из-за тучек выглядывает солнце. На улице свежо, морозно, сыро, но хорошо, Юхён знает. Юхён всегда любила весеннюю, только просыпающуюся природу больше всего на свете. Но сейчас она даже не выходит из дома. С опозданием понимая, что больше всего на свете сейчас любит не это.

-

Минджи не просыпалась. Ни разу, за те долгие дни, перемешанные с полной Луной, что она здесь — ни разу. Юхён ходит вокруг неё сдавленной тенью. Меняет повязки, которые сохнут неестественно быстро, словно тело Минджи — раскаленный кусок металла, что иссушивает ткань за несколько добрых минут; но Минджи, её кожа — не горячая. Она холодная и бледная, сухая и мертвая, как ствол давно погибшего дерева. Вся её одежда порвана, изодрана, измазана чёрным пеплом, красным, зелёным, всем, на рукавах и плечах зацепки от веток, рубаха вся истончилась, как худенькая струйка льющегося из банки мёда, который Юхён так любит. И Минджи… Минджи больше не пахнет, как мёд. Ни даже как листва, ни как трава, цветы, весна. Никак. От неё веет лёгким привкусом тины, но больше — гарью, пеплом, жженой кожей и волосами. И Юхён всё никак не найдет в себе решимости сменить ей рубаху, переодеть её, лишь меняет бесконечно пачкающиеся от её грязной и изодранной одежды простыни на своей кровати. У Юхён ощущение, что Минджи настолько высохла, словно одно неверное, слишком неаккуратное, грубое прикосновение к ней — разобьёт всё её тело, как рассыпается пепел. Поэтому Юхён не прикасается к ней чаще, чем того стоит смена пропитанных отваром ромашки тканей. Даже когда она ложится спать — Юхён практически не спит, и не касается её, лишь лежит рядом, на краю кровати, на боку, подперев голову сложенными под щекой ладонями, и смотрит, смотрит, на её лицо, совсем редко — трёт легонько меж пальцев чёрные, как уголь, волосы. И Юхён лежит и смотрит, как тихонько, едва заметно, вздымается, поднимается и опускается, на добрых пару миллиметров, её грудная клетка, как Минджи дышит, хоть и не двигается, не шевелится, будто и вовсе уже — не живёт. И Юхён настолько счастлива и рада от самого факта её присутствия, от самого факта того, что теперь она — может её видеть, что у неё в груди глушится и давится страх, почти первобытный ужас от того, что она видит Минджи такой. И единственное, что напоминает Юхён о том, что Минджи — такая; единственное, что напоминает ей об этом — это Бора. Бора, которая ходит по дому, не выходя из, подолгу смотрит на каминный огонь и пьёт зверобой чаще, чем ест; Бора, которая и сама почти — такая же. Юхён в окружении всех этих несчастий чувствует себя парадоксально счастливой и вместе с тем вполне объяснимо виновной. Боги обязательно покарают Юхён за то, что она делает. За то, как она думает, о чём она думает, о ком. Но почему Боги карают Минджи — Юхён не знает. И какие это Боги, Юхён не знает тоже.

-

Одним особенно холодным утром Юхён спит дольше положенного. Вернее — слишком долго. Она валится без ног, когда Луна уже засветила своей белизной всю Гору; даже не укрывается одеялом, а потому несколько раз просыпается посреди ночи, окруженная мраком своей комнаты и покачивающимися от сквозняка чёрными таинственными медальонами. И Минджи, которая неизменно, как вчера, сегодня, завтра — лежит рядом, не шевельнувшись, больше морозит кожу, нежели греет, заставляя Юхён покрываться боязливыми мурашками с ног до головы. Каждый раз Юхён кажется, что Минджи больше не дышит. Юхён засыпает во тьме и просыпается в ней же. Голову сдавило, и она даже не сразу слышит за окном вполне характерный для весны стук — идёт дождь. Небо затянуто, и комната укрыта мраком больше, чем обычно. Она неуютно ежится, разлепляет глаза и в очередной раз давит в себе желание подползти к ней ближе, уткнуться носом в шею, закинуть на неё руки, ноги, всю себя, и проспать так целую вечность. Юхён только и хватает на то, чтобы подлезть чуть вперёд и аккуратной ладонью стряхнуть прядку чёрных волос у Минджи с лица. Если бы Юхён сделала так раньше, Минджи непременно повернулась, улыбнулась бы самой тёплой улыбкой на свете, и затопила бы нежностью своего взгляда всю Юхён с ног до головы. И Юхён улыбнулась бы ей в ответ, и горло бы тут же сдавили сладенькие, приторные слёзы — от счастья, от радости, от переполняющих всё её естество чувств. И единственное, что у Юхён от этого осталось — это совсем не такие, но слёзы, кислые, вставшие поперек горла комом, заставляющие желать закашляться, вытряхнуть их из себя, навсегда забыть. Она тяжело вздыхает и встаёт с кровати. Юхён не хочет никуда уходить, но ей хочется верить, что Минджи больше никуда не денется. И мысль о том, что Минджи и правда может больше никогда никуда не деться — поселяет внутри Юхён ужас вперемешку с отчаянием. Лестница скрипит едва ли громче, чем треск дождя за окном. У Юхён мерзнут тонкие в лёгкой рубашке плечи, когда она спускается и неожиданно… окунается в тепло разведенного в камине огня. Бора сидит на полу прямо напротив него, завернувшись в белую простыню. Рядом с ней стоит кружка, как Юхён кажется — пустая, но из чайника рядом, из самого его носика идёт густой, окрашивающийся в огненно-оранжевый пар. Бора оборачивается на неё, и Юхён видит мелькнувшую у неё прямо под здоровым глазом белую полоску. Её тут же сковывает лёд. — Сядешь? Юхён сдавленно угукает и подходит к камину. Ломкие худые ноги не слушаются, когда она садится, больно и с ойканьем плюхнувшись на тёплое дерево. Бора посмеивается, и Юхён тут же становится легче дышать. — Как ты умудряешься ползать по Лесу с такой нерасторопностью. — Я не знаю… Они замолкают. Юхён глядит на огонь, и раньше ей нравилось смотреть на камин — как он переливается, какими восходами пламени заходится, как оно резко и жарко вздымается вверх, а потом резко пропадает, опускается, почти исчезает — и снова взмывает ввысь. Юхён всегда нравился огонь, потому что огонь — это про тепло; это что-то настолько близкое к солнцу, что она испытывала светлое чувство всякий раз, как смотрела на него. Но теперь всё изменилось. Она смотрит на Бору, и её лицо уже не выглядит таким измученным, как раньше; и Юхён знает, что это оттого, что на Гору и во всю округу наконец вернулось солнце. Едва греющее, но яркое весеннее солнце, которое время от времени просачивалось через тучные облака. И Юхён в который раз парадоксально, неправильно подмечала то, насколько сильно Бора зависима от солнца, в ситуации, когда солнце — это последнее, что она хочет и должна ощущать на своей коже. — Ты долго спала, — разрушает Бора воцарившуюся тишину. Наливает из чайника отвар в кружку и делает ленивый глоток. — Луна успела стать другой. — Я знаю, — вздыхает Юхён. — У меня почти нет сил. — И ты знаешь, из-за чего. — Бора… — Я не только о ней, — снова напоминает о всей тягости их положения Бора, делая какой-то нервный, ломанный акцент на последнем слове. — Юбин приходила. — Что? Юхён внезапно обжигается ледяной волной паники. — Пока ты спала, — продолжает Бора практически спокойно. — Не волнуйся, она не видела. — П-почему ты не разбудила меня? — Потому что она приходила к тебе, — отвечает Бора. — Я сказала, что ты спишь, потому что я дала тебе сон-траву, чтобы тёплые дни пришли как можно быстрее. Она не стала ничего говорить и ушла. Только… — Т-только? — Сказала, что, — Бора замолкает. Юхён совсем не нравится это внезапное молчание. — Что на Горе кто-то есть. Юхён будто проваливается под пол. Она глядит на Бору своими распахнутыми в ужасе глазами и не знает, как связать слова воедино. У неё в голове тут же, сотнями вопросов: Кто? Она знает? Она знает. Она не сказала? Она сказала. Это плохо. Плохо. — Она н-не сказала? — Нет. — И ч-что нам… — Ничего, Юхён. Бора отпивает из кружки. У неё в глазах с каждым новым глотком — что-то белое, недоброе, уставшее. — Одно только остаётся для меня тайной, — продолжает Бора. — Почему она здесь. Юхён задумывается, и у неё в груди совершенно не к месту — что-то скручивается в сладостной муке. Одна только мысль о том, что Минджи, возможно, в самый худший момент её жизни, пришла к ней, пришла сюда, к Юхён — жжёт внутри бурю. — Из-за… М-меня. Бора вскидывает свои тонкие брови, и это делает её уставшие глаза чуть более большими и живыми, чем раньше. В них отражается от камина огонь, и Юхён невольно пугается воспоминания о том, что когда-то, совсем недавно, огонь действительно был внутри Боры. — Как, Юхён. — Как? — Как она может быть здесь, — повторяет Бора. Её голос сквозит тревогой, которая Юхён совершенно не нравится. — На Горе. Как Гора пустила её к себе и никто не заметил. — Н-но Юбин же… Юхён путается. Ей приходится сильно-сильно зажмуриться и пару секунд пошкрябать ногтями по полу, чтобы собрать мысли в кучу. — Сказала, что кто-то прошёл. — Она не про неё. — П-почему? — Здесь кто-то ещё. Воет ветер. Юхён совершенно не в тему и не к месту вспоминает два жёлтых глаза, которые она видела столь же часто на границе, сколь внезапно и неожиданно они пропали. Пропали вместе с Минджи. — Я не почувствовала, — продолжает Бора, нахмурившись. — Когда ты притащила её, я не почувствовала… Её присутствия. Как будто на Горе ничего не изменилось. А она гой. Гой Леса, Юхён. Последнее существо, которое должно здесь находиться. Бора откладывает кружку и медленно, шатаясь, встаёт. Смотрит на Юхён сверху вниз, и Юхён вмиг под её взглядом чувствует себя маленькой и беспомощной. Она вдруг вспоминает, кто такая Бора, и её речь, её слова о том, что кто-то прошел, прокрался, закрался, забрался на Гору — кто-то, или что-то, не Минджи — поселяет внутри Юхён тихий ужас. — Пойдём, — говорит Бора. — Нужно завернуть в щели полынь. — З-зачем? — Юбин наказала.

-

Когда Юхён вновь уходит наверх, её охватывает жгучая паника. Она всё пытается выкинуть из своей головы мысли, плохие мысли, мысли о плохом, но у неё ничего не получается. Они закрадываются в её голову с каждым звоном стукнувшихся друг о друга медальонов, с каждым стоном, скрипом уставшего после зимы дерева, с каждым треском половиц, по которым где-то внизу ходит Бора. Юхён думает, бесконечно думает о чём-то, что мог выдавить, изрыгнуть из себя Лес. И хоть Лес никогда не делал ей, Юхён, ничего дурного, она не может просто взять и забыть это чувство глубинного страха, который сильный и скрытный настолько, что разрастается внутри тугой паутинной сетью. Юхён никогда не боялась Леса только когда Минджи была рядом. И в эту ночь, несмотря на то, что Минджи рядом, Юхён боится лесного как никогда в жизни. Потому что Минджи рядом, и Минджи не может ей помочь. Юхён не может ей помочь. Бора не сможет им помочь тоже. Она поднимается в свою комнату и застывает в дверях, глядя на спящую — или уже просто лежащую? — на кровати Минджи. И Юхён оттого душно, устало, гадко внутри, что она впервые, за всю жизнь, первый раз — хочет сказать ей, взорваться криком, или плачем, или чем-то другим столь же неприятным и некрасивым, и сказать, разбудить её, почти крикнуть: Почему ты оставила меня. Почему не вернулась. Почему ничего не сказала. Не рассказала. Ни разу. Никогда. И когда Юхён вздрагивает от очередного влетевшего в тонкое стекло порыва ветра, внизу расстается остервенелый стук. У Юхён таким же грохотом вмиг заходится сердце. Она оборачивается на окаменелых ногах. Не в силах нагнуться. Наклониться, чтобы посмотреть вниз. Чтобы увидеть, что происходит на первом этаже. Она слышит стук вновь. Юхён не знает, что хуже — Чтобы это была Юбин или кто-то другой. Что-то другое. Она видит, как Бора медленно подходит к двери. Её покрытые ожогом блеклые ступни мелькают по полу. Юхён хочет закричать ей, чтобы она не отворяла дверь. Но у неё крик застревает в горле. Юхён слышит, как щелкает замок. В голове что-то тоже — щелкает. Юхён перестает дышать. Дверь отворяется. Скрипит. Завывает. Воет. Запускает грохот дождя внутрь. И вместе с ним внутрь заплывает. Шиён. — Ш-Шиён?.. Она топчется, чертыхается на пороге, и у Юхён от её шепотом оброненных на погоду проклятий язык прилипает к нёбу. Ноги не гнутся, но она делает два ломанных шага по ступеням вниз. Спускается достаточно, чтобы увидеть — Бора стоит сбоку, прижавшись к стене, и у неё в глазах блестит что-то белое, нехорошее, но тухнет, меркнет и гаснет с каждой секундой, как утихает от ворвавшегося в дом холодного дождливого ветра в камине костёр. — Добрый вечер, — только и бросает Шиён с недовольством. Юхён привыкла к её ворчанию, но это не кажется ей знакомым; как будто Шиён говорит слова не по старой привычке подбирая интонацию, а словно она делает это вынужденно, вымученно, словно она не хочет говорить таким тоном вовсе; но он рвется из неё, неконтролируемо, непонятно и пугающе сильно. Шиён, как вымоченная в дожде чёрная кошка, вдруг взмахивает волосами, и капли с них сыплются везде по кухне. На половицы под её сапогами натекла уже порядочная лужа. Юхён прямо видит, как из Боры рвутся молчаливые упрёки, но Бора молчит. Бора молчит, думает, и у Юхён у самой складываются, раскладываются, развязываются в голове все запутанные происходящим узлы. Шиён поправляет спутавшиеся сырые волосы и смотрит на Юхён чёрным блеском: — Где она? — Н-наверху… — Я зайду? Шиён говорит это с таким тоном, что Юхён тут же понимает — она не спрашивает. Юхён сдавленно кивает и поджимает губы. У неё в груди вертятся столько чувств и вопросов, что она ничего не отлавливает, и единственное, что ей удается поймать — это грузный, беспрекословный взгляд Шиён, который она бросает на неё, когда протискивается мимо по узкой лестнице. Шиён застывает на последней ступени и оборачивается. — У вас есть гвоздика? Юхён в непонимании переглядывается с Борой. Бора хмурится секунду и говорит осипшим голосом: — Да. — Растолченную заварить, — говорит Шиён. — Целую жевать. Юхён, это тебя касается в первую очередь. — П-почему меня? — Всем понадобятся твои силы.

—

Шиён пропадает в комнате на втором этаже две Луны. Она не выходит оттуда. Юхён лишь таскает ей растолченную гвоздику в миске, еду в горшочке и сухие тряпки, и выносит на улицу залитое просачивающейся с крыши дождевой водой ведро. Юхён все эти две Луны мечется, хочет ворваться туда, или проникнуть, тихо, на цыпочках, подсмотреть, чтобы никто не увидел, но самой углядеть, узнать, что Шиён делает, что происходит, что с Минджи. Шиён выходит, когда никто не ждёт. Юхён привычно в эти ночи сидит с Борой у камина и разговаривает. Больше они не поднимают эту тему, и Юхён старательно игнорирует то, как у Боры белым блестят глаза; она каждый раз пугается, как в первый, но вовремя одёргивает себя, напоминая, что белым глаза Боры — на этот раз — светятся лишь потому, что здесь Шиён . Точно так же тёмным, черным волокном периодически заливается белок у Шиён в глазах, когда она всего на мгновение выглядывает из комнаты, чтобы забрать то, что Юхён принесла ей. Её не должно здесь быть. И Юхён только спустя две Луны и сама начинает… чувствовать. Чье-то недоброе присутствие. Нежеланное. Оно грызёт её изнутри, не дает нормально спать, хоть и спит она нынче — с Борой под боком, прямо на расстеленных у камина простынях. Ей неудобно, холодно, когда камин затухает, но она не решается даже попытаться напроситься в свою собственную комнату, и выгнать Бору спать обратно на скамью у неё не получается тоже. Потому что Бора теперь не отходит от неё ни на шаг, не выпускает из видимости, всё-всё делает с ней — даже когда Юхён выбегает на минуту на улицу, чтобы выплеснуть ведро во двор, Бора стоит в дверях и смотрит, следит. Когда-то такое внимание, контроль и напоминание о том, кто такая Юхён и зачем ей Бора — напрягали и раззадоривали внутри желание свободы. Но сейчас Юхён оттого лишь спокойнее. И спокойствие почти поселяется у неё в душе. От неё по кусочку отламывается что-то всякий раз, когда она вспоминает, что Минджи в её комнате и Минджи безбожно разбита; но оно настолько тонет в густой рутине и привычном отчаянии, что Юхён почти успокаивается. Пока Шиён не спускается. Её голос раздается столь внезапно и неожиданно, что Юхён крупно вздрагивает: — Мне любопытно. Шиён медленно спускается по лестнице. Вместе с ней с верхнего этажа приходит холод и напоминание о том, что происходит. — Сколько проклятий вы наслали на себя за то время, что я здесь. — Нисколько, — фыркает Бора. Шиён в ответ на её тон едва заметно усмехается. — Юбин не ведает, что ты здесь. — Любопытно, — хмыкает Шиён. Она обходит их со спины, и у Юхён от необходимости вертеть головой начинает всё побаливать. — Как скоро она догадается. — Как только вернётся солнце, — отвечает Бора и кидает взгляд на дождливый мрак за окном. — От тебя идёт такой скверный лесной смрад, что трудно будет не заметить столь внушительную тень. Шиён снова усмехается. И Юхён почти пугается от их разговора, но тут же — спотыкается об улыбку Шиён, падает и задавливает этот испуг. В груди поселяется какая-то наиглупейшая вера в лучшее. Юхён думается, что Шиён не стала бы улыбаться, даже с намёком на — если бы всё было критически плохо. Но и эта радость разлетается в одно мгновение, стоит Шиён продолжить: — Лес почти сгорел, — говорит она ровным до ужаса тоном. — Мне безразлично, отыщет меня Юбин теперь или нет. — Ч-что. Шиён подцепляет со стола остатки гвоздики, которые Юхён нечаянно рассыпала и собирала после дрожащими руками не так давно. Трёт меж пальцев и скидывает на пол. — И т-ты… Здесь. — Да. — А Гахён? Шиён хмурится. Юхён смотрит на неё, и в её глазах, почему-то, внезапно — будто горит огонь. Будто огонь горит не отражением, не бликом от трескающего поленьями камина; будто он горит в них воспоминанием, ужасом и тоской, как сон наяву. — Гахён ничего не может, — тихо говорит Шиён. — Н-но идёт дождь, — вырывается из Юхён глупое. Она понимает, что глупое, бессмысленное, сразу же — как только смотрит на Шиён, и даже когда смотрит на Бору, которая лишь вздыхает тихо-тихо и прикрывает глаза. — Дождь идёт с осенних жатков, — говорит Шиён. — Огонь тоже. И это не просто пламя. — Н-не просто?.. — Он заколдованный. Юхён оборачивается на Бору. И Боры лицо всё тут же — кривится, морщится покрытая шрамом-ожогом кожа. — Я это поняла почти сразу, — продолжает Бора. Голос у неё едва дрожит. — Обычный огонь, он… Не причинил бы мне вреда, потому что я… — Опалённая. Юхён вся вдруг скривилась от этих слов. Она почти бросила на Шиён свой негодующий взгляд. Но Бора продолжает: — А этот… — …Неподконтрольный. — Жжёт изнутри. — Не снаружи. — И вытягивает из тебя… — Жизнь. — Всё. Юхён давится воздухом. У неё внутри вдруг рождается такая истерика, что она забывает, как дышать, как открывать рот, как думать, моргать, двигаться, говорить слова, потому что всё, всё прилипает, слипается, в одну кучу, склизкую, вязкую, почти болотную, и тянет её за собой, куда-то далеко, далеко от реальности, и она даже не знает, за что ухватиться, потому что единственная мысль, которая образуется у неё в голове, это — — И М-Минджи? Минджи он утянет т-тоже? Ей никто не отвечает.

-

Когда Юбин появляется в доме, Юхён уже не разделяет всеобщее волнение. Она лишь смиренно и практически отстраненно от действительности следит за тем, как они все втроём — Бора, Шиён и Юбин — расположились в гостиной на первом этаже, рассредоточившись по разным её углам, будто мешочки с полынью. Юхён сверлит взглядом множество раз уже виденные медальоны. Она сидит на лестнице, сама не зная, почему, будто пытается показать — если кто-то, хоть одна живая или неживая душа попытается проникнуть в комнату на втором этаже, Юхён встанет перед этим чем-то, будто стена, словно дамба. — Тебе не положено. — Тебе тоже. — Я на своём месте. — Я тоже. Они перекидываются словами, будто стрелами. У Юхён под кожей скребется какое-то неясное чувство. — Ты не на своём месте, — только и повторяет Юбин. — Загадка в ответе, почему. Шиён и Бора переглядываются. Юхён почти уверена, что они смотрят и на неё тоже, но она не знает этого. Юхён не знает этого, потому что она смотрит только вперёд, только на Юбин, которая стоит, босая, прямо возле двери, в месте, с которого видно всё, и будто она не только видит, но и знает всё. У Юхён всю спину сводит чувством, будто Юбин смотрит даже ей в затылок. А за её головой, за ступенями и хлипкой дверью — лежит она. Шиён садится за стол, как у себя дома. Юхён даже у неё дома ни разу не видела толком, чтоб Шиён сидела за столом, скрестив ноги, расслабившись. Несвойственное Шиён поведение помогает дурному предчувствию поселиться под кожей. — Волки уже обошли мой дом, — говорит Шиён скучающим тоном. — Скоро они будут у ваших стен. — Лесные егери не новость для деревни, — отвечает Юбин. — Но с твоей стороны было бы благоразумно оградить их от Горы. — Оградить их? Не вас? — Тебе не стоит подпускать их к полю. — Даже если бы я могла, — говорит Шиён. — Я бы не стала ничего делать. Их тоже нужно спасать. — Пускай спасёт Гахён. В этом её дарование и проклятие. — Гахён ещё слишком мала. Они разговаривают до того спокойно, что Юхён от этого их равнодушия нервничает только сильнее. — Ты слишком слаба в это время. Что привело тебя сюда? — Дело. — Поведай. — Дело не ваше. Шиён говорит «не ваше», подразумевая Юбин. Юхён вместо этого слышит «не твоё». Не её. Насколько Минджи — это её? Насколько Минджи просто — её? Юхён не знает. — Жрец призван провожать в этот мир духов, остерегающих нас от напастей лесных. Как ты и молвишь, это моё дело. Я знаю, что она здесь. Юхён подрывается с места. Она вскакивает до того резко, быстро, что даже не знает — зачем. Все взгляды тут же устремляются на неё. И невырвавшиеся ранее мольбы, просьбы, жалобы, слова — тут же скапливаются во рту вязкой слюной. Она порывается хоть что-то сказать, но тут же гасится, ударяется о равнодушный и ровный взгляд Юбин. Плюхается обратно на ступени. Юхён знает, что она — это Минджи. И Юбин знает это тоже. — Потому и я здесь. У Юхён ощущение, что весь мир сейчас содрогнётся и разверзнется громом, ломая мироустройство на кусочки. — Ты не её Хранитель, Шиён. Что. — Я знаю. Что. Юхён безвольно скатывается со ступеней. У неё в голове сразу так пусто, будто она смотрит в никуда, смотрит и не видит, словно глядит в стену, и ни одна здравая мысль не пробирается в сознание. Юхён стаскивает себя по ступеням, больно ударяясь. И ей хочется сорваться, спуститься, подбежать — она даже не знает, к кому — или подняться, наверх, посмотреть на неё, посмотреть на Минджи, убедиться в том, что она пришла из Леса, что у неё в волосах, как обычно — завитки растений и листьев, и что она пахнет Лесом, пусть Лесом и не совсем таким, как раньше — горелым и выжженным, но всё же Лесом. Но вместо этого она лишь беспомощно глядит на Бору, и Бора, внезапно бледная и ставшая маленькой, как ребёнок, столь же беспомощно говорит: — О… чём вы? Шиён с потугой вздыхает и зажмуривает глаза, прикрывает их и мнёт ладонью так, будто у неё безбожно раскалывается голова. — У Леса нет гоя. Бора подрывается с места, и скамья за её спиной едва не валится. — Нет гоя? — Лес сам себе гой. Юхён так и видит, как Бора вытаращивает глаза и вперивается ими в Юбин, будто говоря, крича — как, почему, столько зим, вы — и Юхён думает так же, как она. Но все эти немые крики, недовольство, гневное, гадкое, неуместное, ненужное, зловредное — не вырывается из них, как бы сильно они не. Юхён вдруг становится обидно, до слёз, и она хочет свернуться в комочек, и чтобы случилось чудо, чтобы внезапно — вот так, будто по волшебству, но не реальному, не настоящему, а такому, как в сказке — чтобы внезапно отворилась за спиной дверь и оттуда вышла Минджи, которая создала бы и поправила все их беды разом. Но Минджи не выйдет, ничего не сделает, не окутает Юхён своим теплом, не зажжёт в груди надежду на то, что хоть когда-нибудь всё будет хорошо и в порядке, потому что Минджи лежит, вянет, сохнет, не встаёт, то ли спит, то ли умирает, и Юхён даже не знает, кто она такая. Что она такое. Перед глазами вспыхивают два огненно-желтых ока. Как красавица и чудовище. Юхён ведь не могла? Юхён ведь не могла превратиться в красавицу? Юхён ведь не могла полюбить чудовище? Или могла? — К-кто. Юхён понимается с лестницы на негнущихся ногах. Впивается в перила. От её ледяной ладони — по ощущениям — дерево покрывается корочкой льда. В спину будто кто-то смотрит. — Кто тогда. С губ так и срывается — Что тогда. Юхён стыдится собственных мыслей практически до слёз. Но они лезут в голову, бесчестные, нечестные, мерзкие, самые плохие в её жизни. — К-кто тогда Минджи? И Юхён ждёт, смотрит, надеется, опасается. Глядит на Шиён. И Шиён, к её величайшему ужасу, лишь пожимает плечами. — Я могу только догадываться. У Юхён внутри что-то трескается. Разлетается. С лязгом. С визгом. Словно вся её жизнь — Юхён вдруг вспоминает, какими тёплыми когда-то были руки Минджи. Как хорошо и спокойно ей было в её ладонях. Спокойно — не то слово, нет. У Юхён всё сердце металось в беспокойстве всякий раз, когда она приближалась к ней. Юхён не знает, чего она хочет больше — Бежать как можно дальше или подойти как можно ближе. — Ты истинно полагаешь, что не просто так не заметила её присутствия, Бора. Голос Юбин врывается в сознание то ли как спасение, то ли как сметающий всё на своём пути ураган. — Ибо то, что она здесь, единственно верно. Юхён едва заставляет себя промямлить: — Ед-динственно в-верно? П-почему? Шиён вдруг встаёт со своего места, прямо у стола, у проёма окна — будто чёрная тень, но в её глазах, неожиданно — словно бликами оседает солнце. — Потому что она гой Реки…

-

Юхён чувствует себя обманутой. Это чувство так давит на неё и скребёт под сердцем, что она не знает, куда от него деться. Она тоскливо садится то у кровати, прижавшись к холодному матрасу спиной, то к двери, то подходит к окну, не глядя в него. Бесконечно и бессмысленно бродит по комнате, чувствуя, ощущая, как её жрёт изнутри какая-то сущность, предчувствие, что-то тёмное и недоброе. В комнате до удушия пахнет тиной. Юхён глядит на Минджи и не хочет здесь находиться, но уйти она не может отсюда тоже; и хоть Юхён и знает теперь, что есть Минджи, но от этого знания ей — ни капли не легче; потому что Юхён не имеет ни малейшего понятия, представления о том, что есть гой Реки. Реки, в которую она всегда ходила в детстве, купаться, озеро, в котором купаться было запрещено, и Реки, которую дамба держала в своих объятиях, будто в коконе паутины держал заложницу-муху огромный лесной паук. У Юхён в голове сотни вопросов и ни одного ответа. И она почему-то чувствует, хоть и не ведает, что разгадка тянущих её на самое дно мрачных, непроглядных, как Лес ночью, мыслей, где-то совсем рядом, где-то близко, стоит Юхён протянуть руку — и она получит их, схватит, поймает, как когда-то поймала и схватила с фиольными крыльями бабочку. Но Юхён не ловит. Юхён ловит лишь шорохи и разговоры, доносящиеся откуда-то снизу, происходящие без её участия и за закрытой изнутри самой же Юхён дверью. Юхён ловит лишь придавленный дверью почти шёпот Шиён, когда она говорит ей: — Юхён, — слышится приглушенное. — Подойди. Юхён сидит у кровати Минджи и не находит в себе сил подняться. Дверь отворяется с тянущим скрипом, на мгновение мелькает просвет первого этажа, и худая, бледная рука, которая аккуратно, но быстро ставит кружку с чем-то дымящимся на пол и закрывает дверь за собой обратно. — Тебе надо выпить, пока не остыло. Голос Шиён слышится настойчивым, но довольно быстро после этих слов весь мир вокруг погружается в давящую тишину. Юхён зачем-то смотрит в чернеющее за окном небо и тяжко вздыхает. У неё спину сводит и колит ощущением Минджи где-то позади, и она не может разобрать, хочет избавиться от этого ощущения, или оно вросло в неё, срослось с ней до такой степени, что она не в состоянии от него отказаться. Вопрос не повторяется, но Юхён знает, чувствует, что Шиён так и стоит за дверью чёрным, чугунным пятном, которое в пределах Горы кажется ещё более внушительным и теснящим, нежели в Лесу. Она медленно встаёт и делает первые шаги к двери. Голова кружится, и у неё ощущение, что дышать в комнате уже нечем. Кроме Минджи. Половицы под ногами скрипят слишком громко. Юхён подходит к двери и плюхается, падает подле неё, упёршись лопатками в сырое дерево. — Ч-что это? Она говорит это, и первые секунды голос кажется слишком хлипким. — Роза, — слышится за дверью. Юхён делает маленький, обжигающий сухие губы глоток. Сладость режет горло похлеще твёрдой летней осоки. — Что она делает? — Притягивает любовь. Ледяные пальцы обжигаются об кружку. Юхён обжигается об свои внезапно вспыхнувшие к Минджи чувства. Ей вдруг становится так приторно-больно где-то в груди, что она почти отпускает из глаз застывшие в ожидании слёзы. Юхён на ватных ногах встаёт и глядит в сторону укрытой вечерним полумраком кровати. Впервые внимательно смотрит на неё. Перед глазами бликами проносятся следы её тёплых, фиолетовых, будто бутоны, глаз. Веки намертво опущены — не двигаются, не подрагивают. Минджи лежит на кровати, не укрытая даже простыней, потому что та вмиг на её теле становится сухой и ломкой, как солома. Юхён оставляет на полу кружку и подходит к кровати. Садится со стоном пружин под собой. Минджи лежит под её взглядом мёртвой плесенью. Она бледная, и кажется оттого невероятно худой, высохшей. Юхён даже сквозь тьму комнаты видит, какими тонкими морщинами покрылся весь её некогда свежий медовый лик. Ей хочется прикоснуться, прильнуть ладонью, или щекой — к её щеке, но она боится порезаться о сухость кожи. Юхён хочет, хочет, до крика, до истерики, до удушливой паники в глотке — вернуть её, вернуть обратно, вернуть такую, какой она была последний раз, когда они виделись, тёплую, приятную, мягкую и бархатную на ощупь, и вновь почувствовать себя, уже себя, в безопасности, рядом с ней, даже когда нет ласковых объятий и жаркого шёпота на ухо. Но Юхён ничего не может сделать. Стоящая где-то за дверью Шиён кажется небесной карой. И Юхён бы крикнула в эти небеса, и зарылась бы головой в песок, в паутину, в листву, в воду, в тину, куда угодно — и спросила бы этих, тех, других, иных, всех Богов, что ей делать, как ей быть, как ей любить, как ей вернуть. Но вместо этого из Юхён срывается лишь жалкое: — Ч-что мне с ней делать, Шиён? И она даже не знает, не понимает, не осознаёт — спрашивает достаточно громко или нет, слышит ли её Шиён, хочет ли Юхён, чтобы она услышала, хочет ли Юхён получить хоть какой-нибудь ответ, потому что каждый ответ, каждый, слово, буква, мысль, отвар, речь — каждый ответ, который она когда-то так ждала, всё — бьёт по ней с такой силой, что она вот-вот чувствует, как обломится, будто ветка. — Отпустить, Юхён. Юхён не хочет её отпускать. Но где-то в глубине души, где-то в самом нутре, глубоко, что-то тянет, и говорит ей, почти шепчет, что она должна, немедленно, быстро, как можно скорее, иначе она завянет, Гора завянет, мир завянет, всё. Без солнца, без радости, без тепла, без улыбки, без энергии, жизни. Мелькнувшее этим днём солнце кажется Юхён таким далеким. Таким же далёким, как Минджи. Она подбирает под себя ноги. Упирается ладонью в подушку и наклоняется. Склоняется, опускается, медленно, и серые, не белые, в таком мраке волосы — тоже падают, опускаются, пачкаются об её грязную, изодранную рубаху. Юхён задерживает дыхание. Ей кажется, что вот-вот, стоит ей приблизиться, просто сделать это, просто прикоснуться к ней — как Минджи, тут же — откроет свои глаза, сонливо, лениво, устало и потухше, но откроет, и лунный блик мелькнёт в её фиолетовых глазах, которые станут огромными и спокойными в ту же секунду, как в них отразится склонившаяся Юхён. Но Юхён клонится, вяжется, приближается, а Минджи молчит, не двигается, не открывается, не просыпается. Её кожа холодная, будто липкий лёд, облитый тиной, вязкими водорослями, весь склизкий, растекающийся, изнутри будто — растворяющийся и рассасывающийся. И губы её — такие же вдвойне. Холодные и безжизненные, как зима.