Эрнандо

      В те долгие десять лет, когда Альма Мадригаль поставила под запрет имя родного сына, она часто перед сном проигрывала в голове разные диалоги с ним и пыталась разгадать своего Бруно. В отголосках прошлого она искала ответ на вопрос, жив ли он, нашёл ли в себе силы и поддержку, или мёртв.       Его личная жизнь могла бы стать очень сильным аргументом в пользу любого из ответов, знай Альма хоть что-то про неё. Когда-то она допустила очень крупную ошибку, согласившись на предложение Андре Кастильо о союзе между их семьями. Девица Ангелла казалась ей достаточно разумной, хваткой, амбициозной. Будто бы похожей на саму Альму. Такая бы вставила хребет её сыну. Какой просчёт она тогда совершила! Но «огненная ночь» расставила многое по своим местам. И ведь пророк ещё тогда её предупредил не искать ему больше невесту.       Однако не тот разговор вспоминала Альма особенно часто. Не три дня тишины, в которые касита пускала её в башню только чтобы оставить еду, а Бруно, словно призрак сидел у подножия лестницы в бурой от засохшей крови рубашке.       Сеньора Мадригаль с завидным постоянство возвращалась к тому моменту, когда в порыве слабости обидела сына. Тогда он сделал именно то, о чём она его просила, но вместо похвалы, получил упрёки. Альма себя не оправдывала ни тяжёлым днём, ни жалобами Пепы, ни сосущим чувством одиночества, ни желанием лечь и никогда больше не подниматься. Просто так совпало, что его первый за долгое время триумф пришёлся на её чёрные дни.       Бруно пришёл к ней поздно вечером с широкой улыбкой и горящими глазами:       – Mamá! Ты не представляешь!       – ¿Qué pasó? – спросила она устало.       – Сегодня ко мне приходил Эрни Борха. Ты его должна помнить, – восхищённо затараторил он, расхаживая из угла в угол и активно жестикулируя. – У него вчера родился сын, и он попросил меня о предсказании. Mamá, он так просил, он согласен был на скорую смерть, эпилепсию. Он перечислял такие ужасные вещи, и я согласился. И представляешь! Представляешь! Оскара, его сына, ждёт блестяще будущее. Вместе с ним будет процветать город, в котором он будет жить. И брак! Счастливый брак! Mamá! Хорошее…       Альме надо было его похвалить, обнять, но вместо этого она почему-то взъелась. Другие холостые мужчины после ужина идут в бар или к женщинам, а он…       – Я представляю, тебя с женой и новорождённым сыном, – без интереса ответила она.       – Lo siento, mamá, – он отшатнулся как от пощёчины и застыл. И здесь бы сеньоре Мадригаль осознать, что именно она произнесла, но всё пришло чуть позже.       Бруно вышел из её комнаты на негнущихся ногах, оставив после себя только пустоту. Альма села у окна возле свечи. Пламя раздражающе шипело, словно ворчливо упрекало. «Он сделал ровно то, что ты хотела,» – говорило оно. – «Неблагодарная.»       Где-то через час пристыженная совестью она нашла сына в его башне под лестницей там, где вода, вытекающая из высохшего оазиса, уходила в тёмную пещеру. Спрятавшийся в свою безразмерную руану, Бруно разговаривал с отражением в чёрной воде.       – Ai, Hijo, – Альма села рядом и стянула с него капюшон. Тёмно-зелёные глаза были пустыми, ни следа от было огонька. – Я была неправа.       Она притянула сына к себе. Непокорные чёрные волосы защекотали ей подбородок и шею.       – Хорошее предсказание, это замечательно.       – Но ты не рада.       – Я рада, что у тебя получилось хорошее предсказание. Но я была бы счастлива зная, что ты любим.       Такая простая фраза что-то доломала. Бруно вытянулся как солдатик, зачерпнул горсть воды и плеснулся себе в лицо.       – Конечно. Меня никто не любит, – выдавил он тем голосом, каким у него в детстве начинались истерики.       Встав и отряхнувшись, её сын вежливо и галантно подал ей руку, проводил до двери и спрятался очень надолго от неё, сестёр, их мужей и горожан. Джульетта рассказывала потом, что слышала скрип его двери по ночам, Пепа иногда просыпалась от стука черепицы.       Этот разговор Альма пыталась переписать много раз бессонными ночами, представляя, как радуется с ним с самого начала, как хвалит его, как уверяет, что любит. Застывая где-то в городе, она порой продолжала с ним разговор уже в башне, не позволяла увести себя, оставалась, обнимала, разрешала плакать, если он так хочет. Альма из раза в раз объясняла воображаемому Бруно, что имела ввиду совсем не то, что он понял. Но даже в её воображении сын упрямо и обиженно молчал.              Это были долгие десять лет и сложный запрет. Иногда сеньора Мадригаль задумывалась над тем, чтобы поговорить с дочерями или их мужьями, но вовремя спохватывалась, что табу она ввела не просто так. Открытый ящик Пандоры всегда выпускал уйму напастей и оставлял только обманчивые ожидания.       Бруно не спрашивал её потом, что значил этот запрет. Сам пришёл к каким-то выводам, как и Пепа, и Джульетта. Старшая дочь Альмы Мадригаль подозревала, что дело в ней и в том, как она реагировала на уличные пересуды о пропаже брата. Впрочем, Альма не очень верила, что пан де кесо больше не лечит сломанные кости. А то что, боль сопровождала излечение... Что ж. Это жизнь, и в ней есть боль.       Пепа считала, что дело в ней и её вспышках. Мелкие и крупные обиды имеют привычку проступать на поверхности, когда человек очень сильно ранен. А исчезновение Бруно глубоко поразило его среднюю сестру. Но не залитые кукурузные поля беспокоили Альму и не помороженный урожай. Амбары были забиты, а малышка Исабелла прекрасно справлялась с выращиванием особо влаголюбивых растений по краю полей.       Сеньора Мадригаль ввела запрет на имя своего сына только из-за себя. Гнев, охвативший её после отрицания направлен был на всё вокруг. На Энканто, что обливался ядом и радостью, на дочерей, что не могли взять себя в руки, на внуков, что не осознавали происходившего, на мужей дочерей, что не могли заменить ей сына, на всех женщин Энканто, что не хотели иметь ничего общего с ним, но кого-то, чьё имя она не знала, кто посчитал выше своего достоинства войти в их семью. Каждый, кто произносил имя её сына, виделся врагом с саблей занесённой над глупой кудрявой головой.       Как ни странно, на Бруно она не злилась. Достаточно уже было сказано и сделано за все сорок лет его жизни.              Был ещё один разговор, который сеньора Мадригаль не переписывала, а просто проигрывала от случая к случаю, рассматривая женщин на городской площади.       Однажды комната Бруно превратилась в руины. Альме тогда хватило такта и любви не обрушиться, как гроза.       – Неудобно, что у вас такие, говорящие за вас комнаты, – она опустилась на бархан возле того места, где когда-то стояла бедуинская палатка. – Ах, какие были подушки. Расшитые золотыми нитками!       – Я достану их завтра, мама, – пробормотал лежавший на песке и не очень трезвый Бруно.       – Если бы это была нормальная комната, что бы я здесь увидела? – аккуратно спросила Альма.       – Не знаю, вещи.       – Разломанные? Перевёрнутые?       – К чему эти вопросы?       Задумавшись, сеньора Мадригаль обратилась к своим воспоминаниям. Испытывала ли она когда-нибудь подобное? Вроде нет, и тем не менее всё это было знакомо.       – Вы с Пепой так похожи… Помнишь, когда её бросил Родриго Перес, она залила всю комнату водой. Мы сушили её платья неделю, потому что она снова и снова их заливала и кричала, что её жизнь кончена, и больше ей ничего в этом мире не нужно.       Бруно выдавила ничего не значащее «пф».       – Вы с Пепой очень похожи…       – Меня никто не бросил, мама. Если уж так пошло, то бросил я.       – Бруно… Кто она? – поперхнулась воздухом Альма.       – Это неважно.       – Почему ты ни разу не привёл её на ужин?       Воздух немного сгустился. Показалось, что песок начал подниматься в воздух завиваясь в небольшие спирали. Бруно о чём-то думал, вспоминал:       – Ни ты, ни другая семья не одобрили бы наши отношения. Мы держали всё в тайне.       – Почему не одобрили?       Он снова долго собирался с мыслями, то ли не хотел отвечать, то ли не находил слов. Наконец, какая-та мысль прочертила морщины на его лице:       – Я смотрел в будущее под разным углом много раз…       Это звучало нехорошо, мрачно, и Альма боялась грядущей реплики.       – …У меня нет своих детей ни в одной вариации будущего.       – Hijo… – очень много вопросов возникло у сеньоры Мадригаль в голове, но насколько они были важны? Его предсказания всегда сбывались, какой смысл ставить пресловутое «если». – Ей были важны дети?       – Семье.       – И она тебя бросила.       – Я завершил эти отношения, чтобы… – он проглотил грусть, как она его когда-то научила и закрылся в себе.       – Чтобы, – согласилась Альма.       Это «чтобы» должно было стать подсказкой к его исчезновению. У Бруно это от отца, совершить серьезный поступок «чтобы». Последствия для создателей этой частицы самые разрушительные.              Никогда не было никакой «её». Все эти домыслы, попытки угадать, подозрения, всё в пустую. Напрасно Альма косилась на Агнес Розарио, подозревая, что именно она стала камнем преткновения в дружбе её сына с сеньором Борхой. Были только Бруно и его секрет.       – Значит не было никакой «её», да, касита? – Альма погладила перила лестницы, поглядывая на портрет Педро. Ужин и вспышка гнева её средней дочери развеяли все сомнения. Надо было с кем-то поговорить. Обсудить. Принять решение.       Где-то вдали хлопнула ставня.       – И ты знала, – с упрёком произнесла хозяйка дома.       Та же ставня снова хлопнула.       – Нужно что-то делать, как бы тебе это не нравилось.       Теперь уже хлопнули все ставни в доме. Несколько дверей растворились, из-за одной показалась обеспокоенная Мирабель.       – Abuela, ты же знаешь, что касита злиться?       Альма кивнула.       – Нам нужно принять решение, а этот старый упрямый сарай сопротивляется и капризничает. Всем спать!       Двери начали закрываться.       – Видишь, что ты наделала, – прошептала сеньора Мадригаль балясинам и спустилась по лестнице в холл.       Плитка в центре начала нервно переворачиваться.       – Надо, нельзя оставлять эту ситуацию на самотек. Пепа испепелит сеньора Борху, мы с тобой знаем, она это может. Просто удерживать их на расстоянии, пока она не остынет – плохой вариант.       Цветок передвинулся от одной колонны к другой.       – Бруно уже взрослый, запрещать ему какие-либо отношения бессмысленно. Он просто снова будет скрываться от нас. Да и не о мнении общины я беспокоюсь. Никто не узнает. Он слишком хорошо впитал с молоком матери, что внешний облик важнее внутреннего содержания. Если бы не моё любопытство и Пепин характер, мы бы ничего не узнали. Что уж говорить про город.       Касита безмолвствовала.       – Да… «.Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла город. Пропал Ершалаим - великий город, как будто не существовал на свете. Все пожрала тьма…»       Вспыхнув с остатками углей, разгорелся очаг на кухне.       – Я знаю. За эту симпатию греху я попаду в ад.