Эрнандо

      Альма очень хотела, чтобы в их городе была настоящая церковь, с добрым священником, крепким алтарём и звонким колоколом. Но обстоятельства сложились иначе, и очень долго их сначала часовня, а потом и церковь сиротливо стояли в центре города, напоминая донье Мадригаль о большом провале. Господь не был на их стороне, только магия. Альма боялась.       Сплетни в маленьких городках – дело обычное, но очень мощное. Ими надо управлять. Пока сеньора Борха не взяла под контроль городских сплетников, тучи сгущались над касой Мадригаль сильнее день ото дня.       Все в Энканто обсуждали, что миром управляет Господь Бог, а городом ведьмы. “Альма Мадригаль – ведьма, как иначе она подняла горы?” – шептались жители. “Если не донья Мадригаль, то сеньора Борха уж точно колдунья,” – соглашались сплетницы. “Магия везде, шу-шу-шу!” “Старые ведьмы выжили истинного священника.” “Магия кругом! Шу-шу-шу!” “Бруно – колдун. Шу-шу-шу.” “Седьмой сын в шести поколениях из одних дочерей.”        Как старшая из всех дам, сеньора Борха вовремя схватила словно за возжи городские легенды и новости, небылицы и мифы, и принялась плести из них правильные страхи и поверья. “Нет-нет-нет, чудо – это не магия, а божественный промысел.” “Да-да-да, Бог благоволит Энканто.” Со временем она передала это дело мамаше Гузман, а та планировала обучить невестку. Кто знает, если бы глупые братья Кастильо смогли бы обуздать ветер шепотков о том и сём, всё могло бы обернуться иначе. Не было бы у доньи Мадригаль такого авторитета, не уберёг бы будущий муж Пепы свою невесту от расправы, не пережил бы Бруно Мадригаль “огненной ночи”. Но, слава Богу, обошлось.       Когда Маттео Флорес в возрасте двадцати лет изъявил желание стать распорядителем, Альма Мадригаль вздохнула. Конечно, молодой юноша никогда не видел живого кардинала, но от его верных проповедей душа пела, а в носу предательски щипало. “Шу-шу-шу,” – шептались горожане, – “конечно, Альма рада, ведь Флорес её ставленник.” Сеньора Мадригаль недовольно морщилась этим сплетням.       – Что за глупости, – жаловалась она молодой ещё мамаше Гузман.       – Всё правильно, дорогая. Пусть ропчут. Маттео такой милый юноша. Его решение символизирует благословение Господне. Теперь мы можем играть свадьбы, отправлять в последний путь, крестить новорожденных.       – Пожалуй, – согласилась Альма. – Свадьбы – это хорошо…              – Мама опять вышла на охоту, – хмыкнул устало Эрнандо теплым облачным вечером в те времена, когда Долорес с Исабеллой ещё были на подходе. – Я слышал, и твоя вновь обратилась к приличным семьям.       Молодой кровельщик смотрел на Энканто, прислонившись спиной к пальме, и лениво перебирал у себя на коленях только-только подстриженные волосы младшего Мадригаля.       – Это так несправедливо… – буркнул Бруно.       Он пытался сморгнуть зелёное марево, никак не отпускавшее его весь день. Какое-то видение пыталось сформироваться на задворках его сознания, но он никак не мог сконцентрироваться на нём, всё время отвлекаемый просьбами Альмы и горожан. Что-то про свадьбы.       – Да ладно. Ты бы всё-таки присмотрелся. Крошка Гарсия очень хороша, как ты любишь. С длинными черными волосами…       – Зачем? – оборвал размышления младший из тройняшек Мадригаль.       – Продолжить род, – пожал плечами его собеседник и погладил Бруно по гладко выбритой щеке. – Мне нравится, как твоя мама пытается сделать тебя более привлекательным.       – Пепа и Джульетта прекрасно с этим справляются, – пророк запнулся. – Ну и с тем, что-что бы быть привлекательными, и с п-продолжением рода.       Эрнандо заливисто рассмеялся.       – Какой ты расчётливый. Жаль, у меня нет сестры.       Со стороны каситы раздался раскат грома, и Бруно с сомнением передёрнуло. Его беременные сёстры наводили ужас на окрестности. Даже дикие звери последнее время обходили Каситу стороной.       – К-как ты думаешь, каким бы был мир, в котором мы бы могли открыто демонстрировать свои отношения?       – Хм… Очень развратным.       – Мне бы обидеться, – заметил Бруно, перехватив одну из ленивых ладоней кровельщика, – но я знаю это выражение лица. Ты имеешь в виду совсем не то, о чем я думаю. – Я видел всякое в будущем.       Грустно улыбнувшись, Эрнандо замер и проследил за тем, как его рука мягко легла пророку на грудь.       – Хорошо. Обратимся к прошлому… К импрессионизму. Помнишь ли ты картины, изображающие парки? Не удивляло ли тебя обилие и взаимодействие парочек там? В Викторианской Англии молодым юношам и девушкам неприлично было уединяться в доме, поэтому они развлекались в парках. Если ты понимаешь, о чем я говорю. Это было более прилично.       Бруно выдавил недовольное “мхэ” и саркастически приподнял брови.       – Прекрасный Версаль очень долго был местом больше разврата, нежели искусства. Любовь там демонстрировалась на каждом углу. Римские бани служили местом случки.       – Я… Я всё ещё не понимаю, – упрямо заметил пророк.       – Зачем демонстрировать любовь? – спросил Эрнандо.       – Ну… Что бы все знали, что мы есть у друг у друга.       – Зачем?       – Чтобы не пытались женить нас.       – Про маму и женитьбу, это другое. Зачем миру знать, что мы вместе?       – Т-ты меня стыдишься? – страшная мысль накрыла Бруно. – Или боишься представить миру?       – Нет. Я ничего не боюсь. Просто… Зачем миру знать, что Пепа и Феликс вместе, Августин и Джульетта, твои мама и папа, мои мама и папа?       – Ну…       – Там, где публичная демонстрация, там не любовь… Там разврат. Мне не нравятся парочки, пожирающие друг друга на площади перед ратушей, а через пару недель выясняющие отношения на ступенях церкви. Я не понимаю жадных подростков, пытающихся ухватить девичьи прелести под мостом, пропахшим тухлой водой, на виду у других таких же подростков. Я ненавижу все этим “мы”, “мой”, “моя”. Они не про любовь, они про демонстрирование принадлежности. Словно коровой торгуют на базаре.       – “Мы” только для нас с тобой? – прошептал вопросительно Бруно.       – Да. Люди извратили слово любовь…              – Эрни, что происходит? Почему Пепа так на тебя взъелась? Что за отношения у вас с Бруно? Не пойми меня неправильно, я рада, что у моего брата появился друг, но вы так внезапно поссорились двадцать лет назад, а потом так же внезапно снова помирились всего пару месяцев как. Я хочу понять, что стало причиной… Всему этому…       – Джули, ты же лучше меня знаешь, всё это, – кровельщик кивнул в сторону укутанного одеялом пророка, – случается, когда он нервничает…       – Не нервничает, Эрни, а когда он в ужасе. Почему он был в ужасе? Какое ты имеешь к этому отношение?       Обведя взглядом ту часть комнаты Бруно, где они сейчас находились, Эрнандо остановился на неподвижном силуэте её владельца.        – Пепа бывает ужасной, – невесело пошутил кровельщик в такт раскату грома и, опершись спиной на стену возле кровати, сполз на пол.       Образ младшего из тройняшек Мадригаль, как и его старшей сестры практически скрылся из поля зрения Эрнандо, заставив последнего напряжённо вздохнуть.              Вечер выдался безрадостным, хотя ужин начинался абсолютно спокойно. Или… Возможно кровельщику это только казалось. Благодушно настроенная Альма Мадригаль задавала ничего не значащая маленькие вопросы о крыше, черепице и ходе работ. Несколько раз она обращала внимание своей младшей внучки на Оскара. Что-то было такое в интонации Альмы и её фразе: “Мы с твоим дядей будем очень признательны, если Оскар сможет чаще бывать в касите после окончания ремонта,” – но Эрнандо тогда не уловил сути, а сейчас не обладал достаточным временем обдумать. Бруно уже начал рвано дышать и тревожно сжимать в руках вилку и нож, попеременно то откладывая их, то снова беря в руки.       В те моменты, когда маленькие разговоры переключались с Мирабель и Оскара на Мариано и Долорес, молодой Гузман удивительно ловко отвлекал на себя внимание почти всей семьи каким-то нелепым глупейшим рассказом, и тогда Бруно выпускал облегчённые вздохи. Иногда разговор переходил на Исабеллу или Луизу, и тогда воздух вновь становился чуть гуще, Пепа выдавливала ядовитые комментарии, а младший из тройняшек Мадригаль принимался тонуть в нарастающей тревоге.       Гроза разразилась в тот момент, когда на очередное высказывание доньи Мадригаль про Оскара, Мирабель неловко поёжилась, и Пепа вскрикнула:       – Мама, прекрати пытаться свести нашу чудесную Миру с этим… В конце концов! Каков отец, таков и сын.       – Пепа! – возмутилась Джульетта.       – Я не очень понимаю, дорогая… – удивилась Альма.       – Я тоже не понимаю, как мы можем есть с ним, – средняя из тройняшек Мадригать указала на кровельщика, – за одним столом. Как Бруно может?!       – Пепа… – поперхнулся пророк.       – Мама, посмотри на своего сына, – настаивала средняя дочь доньи Мадригаль. – Он же весь бледный! Ты опять за своё?! Ты не видишь, как ему плохо рядом с…       Бруно резко поднялся, продолжая сжимать до белых костяшек столовые приборы. У него уже тогда слегка подрагивали плечи, а глаза горели нездоровым цветом. Эрнандо медленно последовал за пророком. Надо было его увести…       – Пепа, я боюсь, ты немного не понимаешь… – пыталась продавить донья Мадригаль.       – Нет мама, это ты не понимаешь! То пророчество Бруно, надо было показать его тебе! Оно должно было уже давно свершиться! Я должна была понять, когда они перестали общаться, и Бруно отдалился… Я должна была понять, что он сломал моего братика! Мама, ты не представляешь, что этот человек сделал с твоим сыном!       – Прекрати, – выдавил, наконец, из себя младший из тройняшек Мадригаль.       – Я пытаюсь тебе помочь, не сопротивляйся, – настаивала Пепа. – Я вижу, как тебя трясет от одного его присутствия! Вон даже глаза горят! Брунито… Глаза… Джули!       Несколько человек подскочили со своих мест и бросились к пророку. Тот, разжав наконец руки, уронил столовые приборы и, вцепившись Эрнандо в предплечье, рухнул на пол.       Сам Бруно называл это состояние приступами тревоги. Они начинались с небольшого тремора в руках и гипервентиляции. Затем путались мысли, и младший из тройняшек Мадригаль начинал разговаривать короткими рваными фразами, а если его не останавливали вовремя, переставал контролировать себя и свой дар. Ах, если бы не Кастильо и их последователи, не было бы и никаких приступов, но за это Пепа, Феликс и Эрнандо с ними сполна расплатились.              Ужас, захвативший Бруно, кровельщик прекрасно понимал. Пепа всегда была скора на расправу, не разобравшись в происходящем.       – Твоя hermana бывает ужасной… Когда отталкивает от себя родных. Предполагаю, что причиной всему этому стала перспектива, снова оказаться изгнанником в семье.       Бруно беспокойно пробормотал что-то, перевернулся на бок и, выпутав руку из кокона одеяла, свесил её с края кровати. Обдумав что-то, Эрнандо потянулся к чужой ладони.       Отметив осторожным взглядом переплетённые пальцы своего брата и кровельщика, Джульетта опустилась на пол рядом с кроватью. Её бывший парень всегда был очень расчётливым человеком. Этот жест был не столько для Бруно, сколько для неё.       – Эрни, что происходит?       – У Бруно есть тайна. Его тайна. Я не могу тебе её открыть.       Старшая из тройняшек Мадригаль разочарованно вздохнула.       – Я могу открыть тебе свою тайну и пролить свет на то, что отвращает твою сестру. Туман вокруг страхов твоего брата немного развеется. Но мне нужна будет твоя помощь. Ты должна будешь мне обещать, что не дашь ему опять пропасть, даже если меня больше не пустят на порог вашего дома, даже если он опять погрязнет в своей депрессии, ты должна быть на его стороне.       – Конечно. Всегда, – быстро согласилась Джульетта.       Слегка сжав пальцы Бруно, Эрнандо кивнул сам себе:       – Ну, что ж. Не при таких обстоятельствах я хотел рассказывать об этом… Ты знаешь, причины, по которым Тео стал священником, идиоты Кастильо чуть не убили Бруно, а у нас больше нет церковного хора – одни и те же. Когда вам было восемь лет, твоя мама захотела отдать Бруно в церковный хор и…       – Mi hermanito никогда не был в церковном хоре.       – Да. Потому что Бруно увидел будущее, которое тогда не понял, а сейчас, слава Богу, не помнит. Наш священник, тот, с которым мы бежали, отец… Нет, пусть у него не будет больше имени. Он был подвержен одному из самых больших пороков католической церкви.       – Пороку? Что он делал?       – Он показывал маленьким мальчикам, как их может любить всевышний. И эти демонстрации никак не соотносились со священным писанием.       – Я не понимаю… – смутилась Джульетта.       – Подумай, – предложил Эрнандо и отвлёкся на дрогнувшие пальцы в своей руке.       – Показывал, как их может любить… О…       – Да. Маленький восьмилетний Бруно принёс маме жуткое предсказание.       Джульетта нервно сглотнула:       – О, Боже! Кто… Кто был в его предсказании?       – Это не так важно. То, что там было, происходило не в первый раз.       – Но… Тогда же в хоре было семь мальчиков.       – Да, – спокойно согласился кровельщик.       – Всех?       – Да.       – Господи, там же были Маттео Флорес, Густаво… Подожди, ты тоже был в том хоре…       – Да.       Приобняв своего бывшего парня, старшая из тройняшек Мадригаль шмыгнула носом:       – Эрни… Я не знала.       – Никто не знал. Ваша мама показала предсказание только матерям мальчиков. Тогда был организован совет Энканто, первым решением которого стало изгнание старого священника из Энканто. Как его потом называл Диего Кастильо – совет обиженных Богом баб, – хитро хмыкнул кровельщик.       – Эрнандо и его команда… Вы же потом всегда были вместе… Сеньор Флорес поэтому не собирает больше церковный хор, как бы его не просили?       – Да.       – Какой кошмар. Подожди. Тайна Бруно. Если он не понял, о чем предсказание, значит дело не в этом. Он никогда не был в том хоре.       – Такие события, Джули, редко… проходят… бесследно. И они не прошли для нас. Правда, мы не выносили это за пределы нашего… ммм… круга. Но однажды Бруно запечатлел кое-что в этом своём зелёном стекле и показал это Пепе. Оно-то её и возмутило настолько, что она чуть не убила меня током.       – Глупости, – Джульетта отстранилась и взяла под контроль свои чувства, – вы просто травмированные мальчики. Что там могло быть такое?       – Думай, Джули.       – Вы же не стали сами совращать мальчиков?! Эрни, у тебя у самого сын! Потому что если так…!       – С ума сошла! – Эрнандо щёлкнул старшую из тройняшек Мадригаль по носу. –Нет! Но то, что мы делали, тоже не одобряется церковью.       – Я… думаю… Не знаю… Мне нужно время. Я хочу поговорить с Пепитой… Я не всё понимаю.       – Хорошо.       В комнате повисла напряжённая тишина, которую оборвал раскат грома.       – Ах, hermana всё никак не успокоится… – Джульетта поднялась со своего места. – Я думаю, тебе пора идти, – она протянула Эрнандо руку.       – Нет, – хрипло отрезал младший из тройняшек Мадригаль и открыл глаза.       – Ох, Бруно, – Джульетта присела на край кровати и положила свою ладонь брату на лоб, – ты немного горячий. Как ты себя чувствуешь?       Пророк выдавил из себя недовольный звук, чем вызвал улыбку сестры.       – Ты никак не вырастешь… Обещай мне, что никуда не денешься за ночь. Обещай, что я найду тебя здесь же.       – Si, – согласился Бруно. – Завтра я буду здесь. Тебе надо отдохнуть. Иди.       – Ты уверен, я могу остаться с тобой?       – Не надо, со мной есть кому остаться.       Смущённо покосившись на сцепленные руки, Джульетта беспокойно мазнула Бруно губами по щеке и, поднявшись, удалилась.       Переплетя свои пальцы с пальцами Эрнандо, младший из тройняшек Мадригаль свесил голову с кровати:       – Hola.       – Hola, – согласно улыбнулся кровельщик.       – Я помню все свои предсказания.       – Одно можешь забыть. Я разрешаю.       – Кто на нём был? – мрачно поинтересовался Бруно.       – Не я, – невозмутимо заметил его собеседник. – Была не моя неделя. Тогда я просто хорошо пел.       – Ты и сейчас хорошо поёшь. То есть, я тебя не спас?       – Ты это остановил. Эрнандо и его команда выражают тебе благодарность спустя сорок лет.       Растянув губы в грустной улыбке, пророк разорвал наконец прикосновение и вернулся на кровать.       – Lo siento, mi vida, – еле слышно пробормотал кровельщик.       – За ч-что?       – Я всегда боялся об этом рассказывать кому-то. Людям не нужна чужая сломанная игрушка. Мы даже мамам так и не сказали, кроме Маттео. В твоём предсказании был он. Он единственный признался. Я думаю, его признание и подтолкнуло его на путь священника.       Бруно закрыл глаза и постарался вспомнить видение, захватившее его на грани отключения сознания.              Он видел себя лежащим на этой самой кровати с Эрнандо в объятиях. В голове возникали обрывки фраз, одежда на полу, учащённое дыхание, немного отчаянные жадные поцелуи. А ещё младший из тройняшек Мадригаль вспомнил образы завтрашнего дня: маму, почему-то выступившую в его защиту, разъярённую Пепу, ужасный завтрак, неловкий обед, тихий ужин. В ушах прозвучал будущий глупейший вопрос Феликса про роль жены и истеричный смех Эрнандо. Но самое главное, что понял в будущем Бруно, так это то, что у него в руках кто-то очень хрупкий, кто не боится ничего, и всё же нуждается в нём, в нелепом, несуразном неуверенном в себе, но твёрдом в своих намерениях младшем из тройняшек Мадригаль.