Может, не все свечи гаснут?

— Ром, ну что ты там возишься!? Смена уже подходила к концу, и нервы всех работниц уже были на пределе. Всех звучит слишком громко и преувеличенно: три девушки и Пятифан за стойкой. Майское солнце уже закатилось за горизонт, а клиенты все продолжали приходить, будто нет ничего необходимее, чем выпить крепкого кофе на ночь глядя. Русый единственный отличался выдержкой и спокойствием, разбавляя небольшую компанию суетящихся девушек своим хладнокровием. — Перестань от работы отлынивать - эти полки Майя уже протёрла с утра, что ты там натираешь? Вот ты болван, Рома, честное слово. Если бы не твоё симпатичное личико давно бы уже уволили, только директриса падкая на таких, как ты. Как же легко тебе все даётся! — Эмилия, успокойся, Бога ради. Я не отлыниваю, конкретно сейчас мне нечем заняться, заказов нет. — Девушка возмущённо поджала брови, но вскоре снова смягчилась. В конце концов, все это было напускное: она была ворчлива, но с Пятифаном отношения у неё были тёплые, несмотря на её лёгкую вспыльчивость. Рома уже привык к ним всем, а они к нему. Сложно было назвать этих четырёх работников друзьями, но чужими они друг другу точно не являлись. Их всех сблизило обучение Пятифана на его же рабочем месте. Слова Эмилии - той самой ворчливой девушки - о том, что русому должность досталась по щелчку пальца, были самой, что ни на есть, истиной: у него не было и малейшего опыта работы. Просто первокурснику, одетому в элегантное чёрное пальто, кольца, серьги и тому, кто так приятно пах, директриса была не в силах отказать. Вот тебе и все трудоустройство - никаких проблем. А дальше нужно было просто внимательно наблюдать, как аккуратно, экономно и точно работали его коллеги, и делать что-то подобное. В скором времени дело пошло в гору, и Роме даже начало нравится. Он любил кофе, любил несложную работу в приятной компании и лёгкие деньги. И смена у него была подходящая: он успевал посетить хотя бы половину пар из всех назначенных. — За четвёртым столиком жуткий хам, Рома, у меня нет больше сил на сегодня, — Девушка тяжело вздыхает, отвлекая Пятифана от бездельничества, и со звоном плюхает поднос на стойку. — Со стороны приличный парень, ещё красавчик такой, что мама дорогая, но ужас какой высокомерный и невежливый. Сказал, что я ему не подхожу. Не разбираюсь я, понимаешь ли, в сортах кофе. Потребовал, чтобы его обслуживал ты. Можно подумать, ты разбираешься лучше. — Иди домой, Мил, я справлюсь сам, осталась всего парочка посетителей, — Русый туго стягивает завязки передника за спиной и хватает блокнот для записи заказов. Эмилия с благодарностью кивает ему и направляется в сторону раздевалки, Пятифан же автоматом идет к четвёртому столику и не сразу бросается искать взглядом того самого хама. А зря. Он, признаться честно, представлял себе эту встречу не раз. Только вот совсем не так. Он – безупречно одет, а Пятифан в форме официанта, а не счастливого перспективного студента. Петров исследует Ромину фигуру, и по глазам можно понять, что увиденное ему понравилось. Но не собирается скрывать этого, а только продолжает. — Вы уже определились с заказом? Мы закрываемся через час, поэтому блюда, которые готовятся долго, уже не сможем подать. Русый наконец-то берет себя в руки, чтобы его голос звучал уверенно и ровно, делая вид, что он такое же незнакомец, как и все остальные посетители в кофейне. — Я хочу поговорить с тобой, Рома. Принеси мне пока капучино, я подожду, когда твоя смена закончится. Его голос все такой же, как и прежде. С проникновенными интонациями, немного хриплый и бархатный. Он сказал всего несколько слов, а по спине Пятифана уже побежали мурашки. В голове тут же вспыхнули воспоминания, как Антон одним своим голосом мог довести его до сумасшествия. — Как ты смеешь, сука, вообще со мной говорить после того, что сделал с моей жизнью? — с трудом выдавливает из себя Рома, наклонившись перед самым ухом и с силой впившись длинными пальцами в края блокнота, который каким-то чудом ещё не обранил от пережитого шока. — На коленях буду извиняться, — съязвил он с улыбкой, ожидая реакции. — Не пытайся меня совращать. Ты такой мерзкий, Антон. Говори, что хотел. Очень жаль, что я не могу тебя отсюда вышвырнуть – меня уволят. — Если тебе так не терпится, то пойдём в туалет, там и поговорим. Если согласишься – не придётся терпеть на себе мой выжидающий взгляд всю оставшуюся смену. Аргумент был неплохой, и Пятифан быстро кивнул, совсем потерявшись в собственных мыслях. Все происходит слишком быстро; остановить бы сейчас время на пару часов, чтобы хоть немного прийти к осознанию. Антон. Тот, чьё имя нельзя называть никому. Оно должно быть забыто, стерто из памяти и остаться в прошлом. Это имя сжигают не чтобы бросить в шампанское, как самое заветное желание, а чтобы побыстрее избавиться от всего, что с ним связано. Никто ещё не делал так больно и уже не сделает. Русый в бронежилете, и теперь к сердцу нет ни единого пути; никому теперь не дозволено его забирать и калечить. Оно уже ничего не чувствует к кому-либо. Уже пусто. Уже ничего совсем не нужно, и любовь кажется детской сказкой, которая создана, чтобы раздавать людям надежды, что в жизни есть смысл, как и в людях, которые окружают нас ежедневно. Она придумана, чтобы оправдать дорогие подарки, секс, милые прозвища. Чтобы оправдать привязанность к человеку, от которого тебе есть какая-то выгода. И по-другому быть не может, Пятифан усвоил это, как мог. Девушки действительно часто тянулись к нему, особенно после поступление в университет, да и парни зря не теряли времени, хоть и попадались в разы реже. А Рома имел привилегию, хотя это определённо странно называть таким образом. Он будто видел все в разы выше, четче, глубже, чем остальные. Будто никто кроме него не преодолел этот стеклянный потолок*, никто не замечает очевидного, и все ищут смысл в каждой глупости, лелея и жалея себя. А Пятифан глядит на них через дно прозрачной бутылки, без лицемерия и лишних церемоний. И к этому состоянию привёл один человек. Тот, в ком действительно был весь смысл той недолгой жизни, тот, кто разрушил её с концами, обрывая все пути к спасению. И он посмел прийти сюда, посмел выкидывать пошлости, заигрывать и наглеть, пока русый мог лишь вцепиться двумя руками в блокнот, чувствуя, что вот-вот потемнеет в глазах и он грохнется на пол с оглушительным биением сердца. Через минуту они стояли возле раковин, пиля друг друга глазами, ища, за что зацепиться, чтобы сгладить эту неловкость. Один с ненавистью, другой с чем-то совершенно неясным. — Говори уже, чего замолк? Мне работать нужно. — Уверен, что работа сейчас тебя совсем не беспокоит. Так вот. Я недавно совсем дёшево снял квартиру, её побыстрее пыталась кому-то продать какая-то молодая риелторша. Сказала, что здесь пару лет уже никто не живёт, и некоторые вещи прошлого владельца остались в квартире, так как он погиб. Но состояние было хорошее, решил снять за такие деньги. — Ближе к делу. — Рыкнул Рома, не выдерживая на себе пристальный взгляд голубых глаз. — Это оказалась квартира твоего отца. Я нашёл альбом с вашими семейными фотографиями, подумал, что ты захочешь забрать. Русый вспыхнул гневом, чуть не стукнув кулаком об стену. — Ты, блять, для этого припёрся сюда? Ты меня решил добить, чёртов мудак? Какой нахуй альбом, ты что, издеваешься? Рома схватил Петрова за рубашку в районе груди, потянув скорее на себя, чем вверх, ведь они были почти одного роста. — Уймись, Пятифан, я сейчас уйду. Возьми это. Все-таки, это не все, что я хотел бы, чтоб ты знал. Там все есть. Буду ждать. Рома остался стоять в туалете со свернутой в кулаке запиской. Он вовсе не собирался читать её содержимое: не думая, сунул в карман джинс, пытаясь сдержать желание закричать во все горло от безысходности. Она возвращается. Эта ебаная боль после двух лет апатии ко всему и вся возвращается. Он быстро собрался, так и не закончив работать по тому графику, по которому обязан, и вышел на улицу. На улице было тепло, чуть прохладный ветер развивал зелёные листья на деревьях и недавно показавшую себя траву. И все это навевало спокойствие, но Пятифану это не помогало. Он не мог понять самого себя, свое невыносимое на тот момент желание схватить Петрова галстук, притянуть к себе и поцеловать так жадно и с нетерпением, чтобы голова начала кружиться. Хотелось толкнуть его в кабинку туалета и действительно позволить "извиниться на коленях", позже слушая, как он умоляет быть грубее и стонет Ромино имя. Русый встал, как вкопанный, обхватив голову руками. О чем он вообще думает?! Сраный Петров должен быть только объектом ненависти. Он не мог исправиться, не мог быть больше дорог Пятифану, не мог быть в его глазах чем-то желанным и прекрасным. Это запрет, и он для Ромы карается куда большим штрафом, чем несоблюдение правил дорожного движения.

***

Вечер следующего дня по началу ничем не отличался. Эмилия снова убежала раньше конца смены, зная, что Рома не в силах отказать ей. Клиентов под вечер было мало, и русый вновь протирал по несколько раз и без того сухие стаканы. На этот раз не было сюрпризов в виде блондина, однако Пятифан не был уверен, рад он этому или нет. Сколько бы боли ему это не причинило, хотелось снова ощутить его рядом хоть на секунду. Но русый старался об этом не думать, чувствуя себя ещё более мерзким обыкновенного. Он шёл по узкой тропинке, заросшей травой, смотря на ночной город. Даже воздух в это время ощущался совсем по-иному, пах как-то особенно, приятно обхватывая своей прохладой волосы и кожу; музыка в старых наушниках, прошедших огонь, воду, и все, что только было возможно, интенсивно била по ушам, пытаясь прогнать таким образом навязчивые мысли, которые могли бы заставить руки трястись, а дыхание остановиться. Он не хочет, чтобы так было. Хочет все вернуть, но все забыть, хочет любить, но может только ненавидеть все вокруг – всё уже попросту не имеет смысла. Все разочаровывает и делает больно, либо, что ещё хуже, никак не волнует Пятифана. Он закурил, подходя к дому; вспомнились сразу все те моменты, когда курение было для них с Антоном чем-то общим и родным, особенно в компании друг друга. Хотя они уже являлись таким же никотином, такой же друг для друга зависимостью. — Ром, я твои штаны постирать хотела, а тут в кармане бумажка какая-то, будто с посланием, я её чуть не выкинула. Глянь, вдруг что-то важное там. Русый рванул на кухню, из которой доносился Каринин голос. Он до последнего не хотел читать её, но избавиться было просто невозможно; он бы просто помер от любопытства в неведении. Пятифан мигом схватил обрывок бумаги, облокотившись на стол, начиная внимательно вчитываться: "Привет. Ты, наверное, не простишь меня. Я сделал глупость, причина которой необъяснима мне самому. Я понял, что действительно люблю тебя больше жизни, но тебе это уже было не нужно. Было слишком поздно. Я не хочу снова появляться в твоей жизни, совсем нет. Хочу попрощаться. Завтра. Ты тот, дороже кого уже не будет. Но меня для тебя уже нет." Рома быстро перевернул записку, чувствуя, что воздух будто перестал поступать. "С крыши твоего дома потрясающий вид" Черт возьми, только не это. Лишь бы все подозрения оказались ложью. Хотелось думать, что это шутка. Просто злая шутка. Но не опоздать хотелось ещё больше, и он побежал к лестнице, почти не чувствуя каждый свой шаг и дыхание. Антон не такой глупый. Он не сделал бы этого, Рома был уверен. Дверь на крышу не позволяла продолжить путь, и Рому начинала охватывать паника. Он дёргал ручку беспрерывно, и она наконец-то поддалась, открывшись с жутким скрипом. Пятифан почти не мог что-либо разглядеть; на улице была почти ночь, но облака пропускали часть месяца, излучавшего еле заметное свечение. Недалеко от края кто-то сидел, качая головой из стороны в сторону, будто сумасшедший. Его волосы спутались, кофта была расстегнута, а развязанные шнурки свисали с крыши, покачиваясь от ветра. — Ты все-таки пришёл, Рома. — Ласково пробормотал Петров. Настолько нежно, будто его подменили. — Я уже не надеялся. На крыше стояли два незнакомца. Два незнакомца, знающие друг друга наизусть и питающие настоящую любовь, но она была грязной, липкой и страшной. Была уже не той. Недоверчивой. — Знаешь, Рома, я ведь не сумасшедший. Просто моя реальность отличается от твоей. Я так хочу поцеловать тебя. Ты позволишь? Русый наконец смог разглядеть его лицо. В глазах блестели слезы, хотя все остальное не выдавало этого. Пятифан подошёл к нему и наклонился, присев. Он позволит. Может, от страха или от жалости, но позволит. И Петров поцеловал: так невесомо, ласково. Рома почувствовал горячие слезы на своих губах, только они были чужие. — Прости. Правда, прости меня. Я, наверное, худшее, что могло тебя настигнуть. — Выговорись мне, прошу, Антон. Выговорись, и пойдём пить чай вместе. Почитаем и ляжем спать. Не делай ещё одну глупость. Антон улыбнулся, и по инерции всего тела нагнулся вперёд. — Нет! Твою мать, нет.. Ромина рука не успела буквально на пару секунд, и тело Антона уже полетело вниз с той же улыбкой на лице.

***

— УК РФ статья 110 – доведение до самоубийства. Вы признаете это обвинение? На вас нет конкретных улик, но вы могли стать единственной причиной, находившись рядом, но лично я считаю его необоснованным. — Да, признаю, — соврал Рома, пусто глядя куда-то в направлении стены, слушая противный стук настенных часов. — Слушайте.. Но это действительно глупость. Ваша семья и отец погибшего утверждают, что вы не виделись больше двух лет, можете описать произошедшее? В любом случае у вас есть право не давать показания против себя. — Я довёл его до самоубийства. Я признаюсь в этом. Просто посадите меня и все. — В таком случае вам грозит до пяти лет лишения свободы с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до семи лет или без такового. Но я все же должен рассмотреть это решение не только самостоятельно, на вас нет подтвержденных доказательств. Завтра явитесь сюда же в три часа дня. Вероятно, решение будет приниматься в суде.

***

Он шёл. Куда-то, где темно. Солнце светит чёрным, дождь льёт не переставая, а мыслей нет вовсе, будто он стал искусственным интеллектом, потерявшим важный чип и не имел доступа к самым основным функциям. И нёс любимые цветы Антона. Две штуки.