Может, не все свечи гаснут?

Больно. Как же, черт возьми, хуево, просто невыносимо. Сердце ненормально колотилось, и он плохо понимал, какую паническую атаку сейчас испытает, но уже не был уверен, что вообще переживёт её. Вот так. В один миг, одним решением, которое он не сможет понять даже под дулом пистолета. Зачем? Для чего это было сделано, что было в голове у этого человека, что он поступил так ничем необъяснимо? То, что он сказал, ни разу его не оправдывает, будто настоящая причина неизвестна ему самому. Тот, кто любит, не сделает этого ни в каких обстоятельствах, а уж тем более тех, в которых они оказались. Но самое отвратное это письмо, адресат которого никогда его не получит и вообще не узнает о его существовании. Письмо, написанное в Роминой голове прозрачными чернилами, каждая буква которого в правильной последовательности отпечатывается перед глазами. Письмо, которое ты не сможешь не отправить, не забыть, не избавиться: хоть брось его в огонь, разрежь на тонкие бумажные полоски, кинь в воду - в конце концов, его не существовало нигде, кроме головы Пятифана, и оно прожигало сердце теми воспоминаниями, которые сделали его когда-то человеком, которого можно было назвать самым счастливым на свете. Тем, кому больше ничего и не надо было. Письмо, которое он запомнил наизусть, сочиняя и добавляя к нему что-то снова и снова. "Я люблю тебя. Это правда. Правда, что я испытываю к тебе именно это. И если бы меня спросили, за что я тебя люблю, я бы никогда не дал ответа на этот вопрос; я люблю тебя не за то, что ты готовишь мне по утрам, сушишь мои волосы, помогаешь мне со школьным материалом, гладишь мои вещи, ценишь во мне мелочи. Я люблю тебя за то, что ты есть, Антон. За то, что ты всегда рядом. Ты действительно лучшее, что было и будет в моей жизни. Тот, кто идеальнее всех выдуманных идеалов настолько, что я безумно боюсь упустить тебя. Но одновременно тебе доверяю. Я знаю, что если кто-то будет заигрывать с тобой, кто-то будет дарить тебе цветы и оставлять записки, кто-то обнимет или тронет тебя, - знаю, что ты сразу подумаешь обо мне в эту секунду. Я тебя не достоин, действительно не был и не буду достоин, ведь ты прекраснее всего, что можно себе представить. С тобой комфортнее, чем с теми, с кем я провел полжизни, хоть с тобой я прошёл только два месяца нашего пути. И звучит как романтичные глупости во время первой любви в седьмом классе, но такое я действительно говорю искренне и впервые за всю свою жизнь. Я хочу целовать тебя, помогать тебе, быть с тобой рядом до самой смерти, зная, что все плохие поступки, на которые ты теоретически способен, никогда не сделают из тебя плохого человека и не разочаруют меня, Петров. Я помню, как впервые тебя увидел и не забуду никогда. Каким ты мне тогда показался пошлым и мерзким (точнее, я внушил это себе, чтобы поскорее на сто восемьдесят градусов отвернуться от мысли, что парни могут привлекать меня). Помню, как ты поцеловал меня в лоб на утро перед уходом, хотя я угрожал убить тебя. И как ты спал со мной на одной кровати в первую ночь нашего знакомства, хотя тебе надо было ехать к другому заказчику и после домой. Ты вытащил меня одним мизинцем из такого болота, из которого я не мог выбраться по инерции всего своего тела. И я сказал тебе об этом. Тогда, когда все было хорошо: брата вернули домой, экзамены были сданы вроде бы неплохо, и началось предпоследнее в нашей с тобой жизни свободное лето. Мы сидели в кабинке колеса обозрения, помнишь? И я затронул эту тему тогда; не так глубоко, как хотелось бы, но хотя бы поверхностно: — Ты первый, кто заставил меня взглянуть на цену своей жизни серьёзно. Твоему толку я обязан до гроба. Ты тогда улыбнулся, обхватив мою ладонь, и начал рассказывать о том, как сам пришёл к этому осознанию. Мы оба рыли себе могилы и оба доставали себя оттуда. И это сближало ещё больше и сильнее. Были вещи, которые для меня очень важны. Которые в разы интимнее, чем половой акт: как я вытирал с щёк твои слезы, как ты помогал надеть куртку со спины, как мы, сидя на полу максимально близко друг к другу, читали одну книгу, как ты красил меня, а я всеми силами пытался угадать названия этих непонятных продуктов макияжа, как мы спокойно брали телефоны друг друга, как я сразу писал "Доброе утро", как только открывал с утра глаза, как мы слушали музыку в одних наушниках, носили вещи друг друга, засыпали в обнимку, слушая дыхание, ели за одним столом с твоим отцом и моей мамой. Антон, ты и представить себе не можешь, насколько это было мне дорого. Хоть мы и не рассказали про свои отношения родителям, я чувствовал, как скоро это может произойти, я был почти готов. С тобой я познал, каким секс может быть прекрасным. Не грязным, не "на одну ночь", не пошлым и не извращенным, а именно прекрасным. Через него можно выражать огромное количество чувств, и это показывало наше безграничное доверие друг к другу. Я почти не отказывал тебе в этом, но сам никогда не настаивал - это была твоя задача. У нас был секс даже в общественном месте, но он был настолько комфортным, таким, за который не стыдно. Он был в порыве эмоций, был тогда, когда это уместно, и когда об этом не узнает окружающие люди. Однажды ты сказал кое-что, что меня удивило, рассмешило и в какой-то степени умилило, но одновременно мне хотелось разрыдаться. — После тебя так ноги трясутся, но тело даже не болит. Спасибо. Черт возьми, спасибо. Ты поблагодарил меня за то, что я не причинил тебе физической боли, не вошёл в тебя, просто когда мне захочется, а не когда ты будешь к этому готов? Мне было безумно тебя жаль, так сильно, что я возненавидел это проклятую проституцию ещё десятки раз и даже постыдился того, что когда-то пользовался этими услугами, заказывал живых девушек, будто каких-то игрушек. Но, стоит признаться, я всегда старался убедиться, что не причиню вреда телу, которым собираюсь воспользоваться. На самом деле, в какой-то степени это даже смешно; сколько денег я потратил на такие услуги, заставляя себя полюбить женское существование в сексуальном плане. Помню, как ты вцепился в мою ладонь, когда мы проходили мимо парня, о котором я тогда ещё ничего не знал. Мне показалось, что ты сейчас заберешься всем телом под мою футболку, лишь бы он не заметил нас. После рассказал мне о нем. Его зовут Дима. И если бы ты раньше поведал мне о его существовании и показал мне тогда на него пальцем, он остался бы минимум с парой переломов. Все-таки мои навыки жизни гопника из ранней молодости могли бы хоть где-то пригодиться. Я люблю в тебе все. Люблю до безумия, и самое больное то, что любить не перестану. Я так люблю синий цвет, который есть в твоих глазах, но теперь я даже не смотрю на небо"

***

Рома расположил локти на подушке, которую заранее положил на пол перед экраном, чтобы они не затекали. Они играли в приставку, в какой-то глупый "кооп" хоррор; Пятифана каждый раз до жути умиляло, когда блондин вздрагивал от любого шороха, идущего из динамиков, хоть за окном ярко светило летнее солнце, и бояться было нечего. Мама на кухне чем-то гремела, старательно приготавливая ужин для всей семьи; Петров уже тоже будто был этой семьёй, хоть пока и имел для всех, кроме Бяши и других товарищей, статус лучшего друга. А Марка и вовсе не было слышно: он вовсю наслаждался летом, вечно где-то пропадая. Пытался забыться. Первый этап игры уже подходил к концу, а телефон Антона нескончаемо вибрировал, лёжа на полу экраном вниз. — Кто тебе там написывает? — беззаботно спросил русый, быстро нажимая в правильной последовательности кнопки на джойстике. — Полина, наверное. Мы сегодня у неё собираемся ночевать, там ещё её подруги. Она меня слёзно прийти умоляла, я не способен ей отказать. — Я бы тоже был не способен, она умеет уговаривать, — Рома промолчал несколько минут, будто что-то обдумывая, и выдал, — Я не мог бы пойти с тобой? Ответ Петрова не заставил себя ждать и пяти секунд, будто бы заранее был подготовлен. — Я бы с радостью, солнце. Только вот ты знаешь сам, как ей тяжело находиться рядом с тобой, несмотря на то, что ты уже совсем другой человек. Не расстраивайся, ладно? Я завтра приеду к тебе сразу, как смогу. Пятифан и не собирался расстраиваться - девчачьи посиделки и разговоры явно не для него; он только напряженно просматривал на телефон, продолжающий напоминать о себе кучей уведомлений. Полина не стала бы так написывать. Русый судорожно выдохнул, чувствуя, как визуально выступают вены на лбу. Что это с ним? Что за неуместная нервность и самонакручивание? — Наконец-то мы закончили с этим говном, я больше никогда в твои хорроры не буду играть! Пятифан рассмеялся, раскрывая руки для объятий, привстав - знал, что их совместное времяпровождение на сегодня подходит к концу. Блондин кинулся к нему, вовлекая в дразнящий поцелуй, заставляя Рому опустить ладони на бедра, аккуратно их сжать. — Мне пора! До завтра, люблю тебя. — И я тебя люблю. Блондин ещё несколько секунд провозился с обувью и ушёл, ласково попрощавшись с Кариной. Она, к слову, была немного пьяна. — Мам, зачем пить заранее? — А ты мне тут не предъявляй, могу себе позволить! — шуточно сказала мама, держа одной ладонью бокал для вина, — В клуб лучше сразу идти пьяной, чтобы там не тратиться на эти слабые коктейли. Да и я не за рулём. Карина собиралась в клуб сегодня с подругами. Она редко делала что-то подобное, пытаясь казаться взрослой и сдержанной женщиной, но Пятифан знал её, как свои пять пальцев; она действительно не была самым серьёзным родителем, но точно была хорошей матерью для своих двух сыновей. Только Рома не был уверен, что она не уснёт раньше времени: до начала ещё целый час, сейчас только девять вечера. — Твой Антон такой лапочка! — в какой раз начала Карина, наливая вино в ещё один бокал, — Такой вежливый, харизматичный, пусть хоть всю жизнь у нас живёт. Только он, наверное, спит очень плохо. Я постоянно из твоей комнаты слышу, как кровать скрипит, когда он у нас на ночь остаётся. Бессонница у него? Ты ему скажи, если что я знаю снотворное отличное, без привыкания. Рома ухмыльнулся, принимая из маминых рук полный вина стакан; её предположение о бессоннице Петрова его очень рассмешило. Причиной скрипа кровати был явно не плохой сон, но у мамы даже мыслей об этом не было. Пятифан сделал несколько больших глотков синхронно с Кариной и отправился в комнату. Он совсем не знал, чем себя занять без блондина в свободный вечер, и предложил Бяше созвониться и поиграть вместе. Через некоторое время он услышал, как хлопнула входная дверь, оповещая о мамином уходе, и он мог спокойно закурить в комнате, встав в AFK. Позже он сделал несколько попыток заняться чтением рекомендованной Антоном книги "Свита короля", которые оказались очень неудачными; русый не мог сосредоточиться на тексте дольше пары минут. Он делал это не из-за интереса к современной литературе, а потому что все, что нравилось Петрову, должно быть исследованно, но глаза слипались, и он уснул прямо на кресле с открытой в руке книге. Настойчивый звонок в дверь заставил бы любого открыть глаза и встать. Но Рома долго пытался сделать усилие и приподняться, бросая по дороге к источнику звука несколько не самых приятных слов. — Рома, привет, мой мальчик! — мама ввалилась в квартиру, еле стоя на ногах. Пятифана могло бы раздражать такой поздний и громкий визит (к слову, действительно поздний, стрелка на чуть отстающих часах показывала на три), но он был рад, что она хоть как-то отвлекается от своих проблем, пусть даже не очень правильным образом. — Так здорово мы время провели. Только последнее виски явно было лишнее. Представляешь, я сижу возле бара, а там такой срам происходит! Какой-то мужик взрослый щупает мальчишку, твоего ровесника. На вид в темноте точь-в-точь как Антон наш. Все-таки, мне кажется, что это не он, он же хороший мальчик. Но если б я не знала лично, то чисто внешне правда вылитый! Рома замер на несколько секунд, пытаясь сонной головой переварить что-то из неразборчивых маминых фраз. — Подожди-ка.. Что значит щупал? — Ну то и значит. За коленки трогал, за талию, потом в машину потащил, но не то чтобы насильно. Для таких отвратов гей-клубы есть, нечего им в люди ходить позориться! — Мам, стой. Действительно на Петрова похож? — Я же говорю - одно лицо. Пятифан быстро заговорил ничего не подозревающую пьяную Карину, в попытках узнать клуб, внешность мужчины и какая была машина. Удалось выяснить все, что нужно было. Машина красная, мужчина с усами, адрес клуба - Геодезическая, 49д. Страх подгибал ноги, пока русый спускался к парковке возле дома. На звонки на номер Антона никто не отвечал, на сообщения тем более. И хоть надежда была вполне себе обоснованная - Пятифан себя накручивает, парень в клубе был просто похож внешне - сглатывать все равно стало тяжелее. Почти доехав до клуба, он чуть машинально не свернул на обочину. Пазл сложился. Последний кусочек встал на свое место, завершая и демонстрируя полную картинку: Дождавшись зелёного цвета, они перешли дорогу. Водитель машины возле пешеходного перехода открыл окно полностью и пристально уставился на Петрова, улыбаясь; мужчина, сидевший с ним рядом, тоже разглядывал блондина, только с несколькой аккуратностью, как будто определял цену антикварной вазе. Блондин улыбнулся, заходя в здание, помеченное крупными красными буквами, составляющими слово мотель. — Тебе лучше подождать снаружи. Это по личному делу отца, пожалуйста. Мотель. Тот мотель, в который они сдали ключи. Личное дело отца? Какие глупости, что там за дело может быть у него в мотеле? И произошло это на следующий день, когда они начали отношения. То есть условно тогда, когда Петров "официально" покончил с проституцией. Точно. Так все и есть. И надежды уже никакой не оставалось; внезапно поспевшие воспоминания о таких, казалось, не примечательных действиях, поставили все на свои места. — Девушка, здравствуйте. — На ресепшине стояла та же измученная жизнью женщина, что и пару месяцев назад, — Минут тридцать назад сюда приходили два человека: молодой парень и мужик здоровый с усами. Какой у них номер?! — Я не имею право разглашать такого рода информацию, это.. — Сука, имеешь право, ещё как. Его руки мелко дрожали под длинными рукавами кофты, но передумать было уже поздно. Пистолет был заряжен одним патроном - будто для игры в русскую рулетку, но ни во что играть русый не собирался. Только пригрозить. И он направил ствол ориентировочно напротив её лба, повторив свое требование. Девушка попятилась, подняв руки вверх. Охранник безусловно здесь был, только он мирно посапывал в своей каморке, зная, что за двадцать лет его работы здесь не произошло ничего подобного. — Двадцать седьмой.. двадцать седьмой номер, второй этаж. Пятифан колебался: если её сейчас не вырубить, то охранника она все-таки отвлечет от сновидений, и все может пройти не так гладко. Но Рома не был так жесток. И он, быстро кивнув и положив пистолет обратно в карман штанов, бросился к лестнице. Руки безумно болели от непрекращающегося стука, который издавал он сам. Но Рома будто не чувствовал этого, уже готовясь с разбегу биться плечом, попытаясь выбить деревянную непрочную дверь. Но она, наконец, отворилась. — Тебе че надо, мальчик? Пятифан рывком толкнул мужчину к стене, достав пистолет. Он спросил то, на что прекрасно знал ответ, но продолжал на что-то надеяться. — Антон здесь? — Да, здесь, долбоеб. Я тебя сейчас ушатаю нахуй, не мешай. Ничего не обдумывая, русый ударил, что есть силы, курком по виску. Мужчина тут же повалился на пол, и Рома прошёл в коридор уверенно, пока не услышал. Другой голос взрослого человека. Петров здесь не один. Быстро подойдя к другой двери, он начал прислушиваться. — Че ты дёргаешься, педик? Мы тебе за что деньги собираемся платить? Какая нахуй разница, что я присоединился, тебе типа принципиально, сколько мужиков тебя трахнут, ебаная шлюха? Ты сейчас меня сам будешь умолять себя выебать моим же членом, помяни моё слово.. — Руки вверх поднял! Я шутить не буду, если сейчас же не встанешь - я выстрелю. Твой дружок уже валяется на пороге, ты хочешь того же? Блондин поднял глаза, полные слез. При всем желании он не смог бы ничего сказать: рот был связан каким-то куском тряпки, в запястья впились железные наручники, прикованные к постели, полуголое тело тряслось от страха. Пятифан за долю секунды оказался рядом, ударив в живот, а после кулаком в нос и голову, чтобы наверняка. Так все и случилось. Все подозрения, казавшиеся до жути ничтожными приступами ревности, были оправданы. Рома освободил его, одел, обработал раны, аккуратно посадил на байк рядом с собой, всю дорогу чувствуя железную хватку Петрова на своей талии, и остановился у частного дома, принадлежащего отцу блондина. Только вот все это время он её чувствовал. Совсем ничего. Не любви, не жалости, не гнева и разочарования. Ничего. Уже все кончено. Уже нет смысла ни в чем, ни в каком его действии и слове. — Я тебя умоляю, не начинай оправдываться. Мне уже абсолютно все равно. Я прекрасно знаю, что это изначально не было изнасилованием, и ты пошёл на это обоюдно. И мне уже совсем плевать зачем и почему. Иди домой. — Надеюсь, я никогда тебя не забуду. — Надеюсь, я никогда тебя не увижу, — сухо ответил Пятифан, зная, что может не дожить до утра.