Зрачки с дорогим виски

…если бы Питер был чуть уверенней, хамовитей, сильней — да даже, прости Господи, эгоистичней! — всё неверняка бы вышло по-другому, всех бы всё-таки вышло спасти, они бы нашли другой вариант предотвратить полную задницу, не зря же тут целых три Питера Паркера, целых три похожих, но таких разных гениальных паука, три переёмника Тони… Всё наверняка бы вышло иначе. У Стрэнджа в груди так неприятно колет, болит, рядом с самим грёбаным сердцем — а он, ха, думал, что уже совсем зачерствел. Что получилось забыть, отгородиться, утопить в делах никому не нужную скорбь, адски сильное желание вернуться, увидеть — господи, хоть услышать снова! Но с ним по ночам только грёбаные сцены жизни во сне, их жизни, их такой короткой, но безумно красивой жизни. И скорбь противная вновь сдавливает грудь, и снова возникает желание завыть, бросить всё, сбежать куда-то, далеко-далеко, где будет нужная анастезия от этой грёбанной печали, ставшей просто отвратительным постоянным спутником. А мальчишеские глаза ярким огнём загораются, пылким, отчаянно-яростным, такой, какой он уже видел однажды — и снова хочется по-детски заплакать, напиться, уйти далеко-далеко, уединиться, но в то же время что-то внутри до безумия наивно просит «не бросай меня, не надо, пожалуйста, не бросай меня, только не снова…» И Стрэндж снова поддаётся, снова совершает ошибку, снова откликается из-за этих знакомых глаз, из-за просьбы в них, такой отчаянно-злой просьбы, и что-то царапает нутро, ведь он уже видел эту просьбу в чужих глазах — и ничем это хорошим не закончилось, помогай или нет: такие всегда найдут выход, такие всегда найдут вход, такие, если надо, собственным телом прикроют и совершат грёбаное самопожертвование на глазах миллионов, и боль загорается огоньком внутри, таким слабым, но набирающим силу, жрущим его каждую секунду, и Стрэндж не выдерживает, он… …соглашается на эту идиотскую идею. Да, он соглашается, он вновь берёт на себя этот грёбаный надоевший груз ответственности, он делает это с готовностью, с каким-то смертельным смирением, словно это его сейчас забудут те, кого он когда-либо забыл, и, право слово, лучше бы забыли, чем смерть, чем смерть без возможности помочь, спасти, изменить — это был единственный вариант. Старки — они всегда упрямые, они всегда стремятся вверх, к звёздам, как там говорилось, Per aspera ad astra, через тернии к звёздам? Это как раз про них, но только вот, выше уже некуда, ведь они с самого начала висели на самом верху неба и сверкали насмешливо, и совершенно не имеет значение, было это до, или после того, как они сполна наглотались боли. Но что-то внутри мага всё-таки оказалось предательски сломанным, не подлежащим возврату, чем-то таким, напоминающим дорогой разбитый антиквариат, которого уже нигде не найти, и никак не починить. …Именно из-за этого Стэфан Стрэндж, которого одно упёртое создание всё равно называет «Стивен», всё равно заглядывает в самую душу одними своими глазами с дорогим виски… Именно из-за этого всего он сломленно просит, даже не говорит, шепчет севшим голосом «не забывай меня», и что-то всё-таки его выдаёт, потому что мальчишка неожиданно-серьёзно кивает и твёрдо говорит «никогда». И Стэфан ему верит, Стэфан снова этим Старкам верит, ведь он просто не может иначе, ведь какой отец такой и сын, ведь Стэфану просто хочется закачаться обезбаливающим по самую макушку и заснуть на минимум тысячу лет, впасть в кому, в криокамеру, в Ад или Рай, куда угодно, лишь бы перестать чувствовать и не мочь ничего делать, и он снова чувствует себя опустошённым, как никогда ранее, и от этого просто неизлечимо больным. …У Стэфана Стрэнджа руки трясутся гораздо сильнее, чем когда-либо, когда он выводит заклинание, и заключительным моментом является его оглушительно глубокий вздох и сдерживаемое желание как минимум броситься в свободный полёт с десятого этажа, и Стэфан глядит на мальчишку сквозь слёзы, и тот понимает, и тот снова всё понимает, вымучивает улыбку и произносит «До скорой встречи», и Стэфану хочется забиться в угол и плакать как никогда сильно. И просто невыносимым кажется потерять последнее напоминание, последнее напоминание о нём, о Энте, о грёбаном Энтони-мать-его-Старке, и что-то внутри болезненно так трещит, и магу кажется, что это его здравый рассудок и сердце одновременно разлетаются на куски, и Стэфан, закончив заклинание, просто сползает на пол, прощаясь про себя ещё раз, из последних крупиц памяти он вышивает слова: «Питер, Питер Паркер», и он уже не знает, что это означает, но почему-то ему кажется, что этот Питер его найдёт, ведь он таким важным кажется, и что это, у него слёзы из глаз? И Стэфан Стрэндж уже не помнит ничего из того, что кажется просто жизненно важным, но он знает, он слепо верит что без этого дурацкого «Паркер» он просто не сможет, и поэтому он клянётся себе найти и вспомнить, ведь есть ощущение, что он упускает что-то значимое, что-то очень значимое, но не может вспомнить, что… Он обещает себе, что найдёт и вспомнит, а если не вспомнит, то узнает и выучит вновь, и какая-то дерущая сердце связь пролегает между «Энт Старк» и «Питер Паркер», и он познает это всё вновь, ведь кто он, если не маг? Отчего-то по телу пускается дрожь при мысли о карих глазах с дорогим виски.