Небратская любовь

      Тело онемело. Каждое прикосновение Максима жгло и одновременно вызывало ужас. Я пытался вспомнить, как дышать, но вдохи будто застряли в груди, разрывая ребра изнутри. Ладони брата касались меня, и вместо привычного тепла я ощущал ледяной адреналин, который захватывал всё нутро. Каждое движение Максима давило, но ни одна часть меня не могла сказать «стоп» вслух.       И тут я понял, что теряю себя. Мозг пытался сопротивляться, но тело уже почти не слушалось. Внутри стон разума сталкивался с паникой, которая отдавала сладкой, болезненной дезориентацией. Я не хотел этого. Я хотел, но не мог признаться. И что-то дрожало в груди — стыд или желание, уже не различалось.       В какой-то момент я всё же взял себя в руки и оттолкнул его. Резко. Сильнее, чем рассчитывал. Тело Максима дёрнулось назад, но он не отстранился полностью. Всё равно искал контакт, тепло. Только теперь уже не так напористо. Он словно прислушивался ко мне, считывал слабые границы, но при этом не оставлял попыток.       Я вздохнул — длинно, рвущим горло, с трясущимися плечами. Оттолкнул ещё раз. Медленнее. Чуть мягче. Сам при этом ощущал странное облегчение, смешанное с ужасом. Холодный пот катился по спине, ладони горели. Сердце билось, будто пыталось вырваться наружу. Мозг не соображал. Я хотел, чтобы это кончилось. Чтобы он просто исчез, растворился.       В конце концов я поднимаюсь, хватаю его за плечи, пытаюсь удержать, но уже с расчётом. Он тяжёлый. Сильный. Я еле тащу его к его комнате. Каждый шаг отдаётся в ногах, спине, сердце. Голова гудит. В ушах — только звук моих шагов и дрожь дыхания. Он не сопротивляется, но и не идёт полностью по моей воле.       Укладываю его на кровать. Его тело наконец отслонилось от моего. Он закрывает глаза, тяжело вздыхает, и я чувствую облегчение, будто весь мир на секунду стал тише. Я отхожу, почти падаю от усталости. Нет ни злости, ни радости, ни удовлетворения. Нет ничего. Только вымотанность. Полная. Сломленность.       Топаю в свою комнату, сажусь на край кровати. Закрываю глаза. Дышать сложно, но нужно. Каждый вдох кажется усилием, как будто воздух прилипает к горлу. Я не понимаю, что только что произошло. Мечтал об этом? Может. Но это не радость. Это пустота, которая скручивает желудок. Я сам себе не принадлежу.       Наконец падаю на спину, обхватываю лицо руками. Всё тело ещё дрожит. Сердце будто пытается разорвать грудную клетку. Каждая мышца болит. Я не могу думать. Я не могу вспомнить, как это закончилось. Всё смешалось. Страх, желание, ужас, ступор. Я сам себя боюсь.       Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить моменты до этого: свет в прихожей, звук ключей, запах его курева, тяжесть его рук, мягкость плеч, взгляд, устремлённый на меня. Всё это снова вызывает дрожь. Я сжимаю подушку, как спасение. Не думать. Не вспоминать. Но каждое воспоминание вспыхивает, как искра, прожигает внутренности.       Сон приходит постепенно, но поверхностный, прерывистый. Я просыпаюсь рано. Свет ещё мягкий, но стены давят. Стены и воздух давят. Максим спит. Его лицо в полумраке комнаты. Я не могу смотреть на него. Что если он проснётся? Что делать? Как быть?       Надеваю штаны не первой свежести, толстовку, вываливаюсь на улицу.       Мороз режет лицо, царапает щёки, но апокалипсис не наступил. Мир не рухнул. Пара шагов по тротуару — холодные пальцы ног, задубевшие в кроссовках. Ветер свистит между домами. Достаю сигарету, закуриваю. Урчит живот. На карте пара тысяч рублей. Заебала эта бедность. Может после сессии подработку найти? И свалить от брата, как из страшного сна.       Пройдя пару кварталов, вижу кофейню. Бариста молча готовит эспрессо, лицо кирпичом. Сажусь в самый дальний угол, к окну, спиной к залу. Никого не хочу видеть. Хочу быть один. Телефон в кармане. Лента в инстаграм. Картинки и видео мелькают, но голова не воспринимает. Мысли не идут. Всё, что лезет сквозь картинки — воспоминания о ночи. Что это было? Я ведь мечтал об этом, но сейчас… пустота. Разум цепляется за каждое движение, каждое касание, пытаясь понять: желание? Страх? Отвращение? Разрушение?       Я листаю ленту, но мысли прыгают сами по себе. Вспышка губ, дыхание, тяжесть. Я пытаюсь сосредоточиться на фильмах в телефоне, но каждая картинка — триггер. Каждое видео — пульсирующий удар. Я чувствую себя сломанным, усталым, пустым.       Пиликанье телефона. Сообщение от Андрея Белого. — Привет, как ты там? — его манера лёгкая, с игрой. — Привет, — отвечаю, стараясь набрать спокойствие. — Ты живой там хоть? Или ты такой же крепкий, как мой штатив — тоже шатается, но не падает.       Я фыркаю, не успев сдержаться. Мелкая улыбка всё-таки вырывается. — Пошляк. — Это я ещё нежно сказал.       И тут я ловлю себя на мысли, что впервые за несколько часов вообще улыбаюсь. — Чем занимаешься? — Сижу в кофейне недалеко от дома. — честно. Немного замялся, но правду не спрячешь. Тон в сообщении Белого мягкий, не давящий, не пытается залезть в душу. — Понял. Я сейчас в фотостудии, знакомого фотографирую. Если хочешь, можешь подъехать. А после можно где-нибудь посидеть, поболтать. — Ладно, — коротко. Но внутри что-то светлеет. Лучше это, чем видеть Максима.       Я закрываю телефон, делаю глоток остывшего эспрессо, сжимаю чашку ладонями. Мир снова кажется чуть более осязаемым. Внутри пустота, усталость, страх. Но есть возможность выбора. Возможность дышать. Возможность уйти от того, что сломало меня прошлой ночью.       И пока я сидел в углу, мир за окнами продолжал вращаться, а я впервые за долгое время чувствовал, что хотя бы маленький кусочек контроля вернулся ко мне.

***

      Доехал до студии быстрее, чем хотелось. Этот район… я тут вообще никогда в жизни не был. Как будто выкинуло в чужой город: серые стены, какой-то магазин дверей, запах шаурмы откуда-то сверху. Ветер между домами гуляет так, что хочется обратно забиться под одеяло.       Пишу Белому: «Я на месте».       Ответ прилетел через пару минут: «Поднимайся на третий. Скажи, что ты со мной. Зал №2».       Ну охуенно. Люблю такие квесты — когда и так тревожно, а тут ещё «иди туда, не знаю куда». Но делать нечего.       Лестница узкая, стены облезшие, в коридоре пахнет сушённым мандарином и ёлкой. Третьим этажом тянет новогодней душнотой.       Перед залом №2 сердце почему-то застучало так, будто я не в фотостудии, а к стоматологу пришёл.       Захожу.       И… ну пиздец.       Новогодняя локация уровня «счастливая семья»: огромная искусственная ёлка, блестящая так, что глаза слепит; горка подарков, фальшивый камин, белые санки, мягкий плед, светящиеся олени. Всё в золоте, в гирляндах, в сахаре и ванильной липкости. Атмосфера «мама, папа, дети, улыбаемся, снимаем открытку бабуле».       И посреди всего этого — он.       Темноволосый, высокий, стройный, лет двадцати пяти. Модель.       Кажется, Белый называл его Марк.       И вот… Марк стоит в одном красном пальто Деда Мороза на голое тело.       Нет, они ещё сняли кадр, где он прикрыт одной накладной бородой. Одной, блядь, бородой. И это выглядело… ну… не пошло. Это выглядело так, будто этот человек и есть секс. Не пытается быть. Не делает вид. Просто существует — и воздух вокруг трещит.       Я застыл.Реально с открытым ртом.Ну почти.       Белый бегает вокруг него с камерой, откидывает волосы назад, ржёт, шутит, щёлкает, подправляет свет, подстёгивает его: — Марк, давай чуть наглее, вот так… ага, супер. — Да ты охуенен, братан, подожди, я щас… вот, вот!       И Марк ему зеркалит, будто они сто лет знакомы. Лёгкость между ними… такая живая, непринуждённая.       А я стою. Как мебель.       И думаю: «Блядь, два таких человека в одной комнате, и я. Почему я вообще существую?» И да, эта мерзкая мысль «что он во мне нашёл?» тоже проскользнула.       Я не заметил, как прошло полчаса.       Смотрел, как на спектакль, где я — случайный зритель, забредший не туда. — Всё, — услышал вдруг рядом голос. Д      ёрнулся. Не услышал, как подошёл Андрей. Улыбается. Спокойно, будто ничего странного нет в том, что я в ступоре наблюдал почти обнаженного Марка под гирляндами. — Это Никита, — сказал он Марку. — А, — кивнул тот, улыбнулся уголком губ. — Рад знакомству.       И всё. На этом наше «знакомство» закончилось.       Во время их съёмки я ощущал себя… блядь, как будто попал на планету, где все умеют жить, шутить, дышать легко.       А я вечно какой-то… напряжённый, угловатый, аскетичный долбоёб.       Марк быстро умчал куда-то, почти бегом. Слава всем богам. Был страх, что он останется и будет ещё час хохотать с Андреем, пока я пытаюсь спрятаться в собственный капюшон.       Андрей сложил камеру, объективы, аккуратно всё убрал в рюкзак. — Ну что, пойдём?       Мы вышли на улицу. Он посмотрел на меня — прямо, без подмигиваний, без игры. И мне захотелось исчезнуть. Просто стечь по стенке и раствориться где-нибудь между сугробами.       После Марка, после его лёгкости, после их шуток… я снова почувствовал себя не в своей тарелке. Как будто я вообще не отсюда.       Но при этом — странно — было ощущение, что Белый… мой человек? И одновременно не мой. Мы всего лишь два эпизода в жизни друг друга, не больше.       Шли по улице, ветер хлестал лицо, Андрей что-то рассказывал про камеру, но аккуратно, ненавязчиво. И было чувство… что он считывает мою нервозность. И не копает. Не давит. Но и не так, будто ему похуй. А будто понимает: я не готов раскрывать рот и плакаться.       Пройдя пару остановок, он сказал: — Хочешь перекусить?       Я пожал плечами.       Он добавил: — Если тебе некомфортно идти куда-то… можем поехать ко мне домой. Закажем доставку. Я угощаю, ты же гость.       И тут внутри меня что-то скрипнуло. Господи, я ему и так бабок должен. Но лучше так, чем ехать домой и видеть… его.       Меня передёрнуло. — Ладно, — сказал я тихо. — Поехали.       Квартира, которую снимал Белый, была вся в приглушённых серых тонах — ровных, прохладных, аккуратно собранных. И в моменте меня будто накрыло этим спокойствием: стены не давили, не сжимали, наоборот — словно подставили плечо. Но стоило мне немного расслабиться, как весь этот внутренний сумрак разрезала суета снующего мимо Андрея.       Он скинул ботинки и сразу принялся убирать постельное с дивана — ловко, чётко, будто по отработанному ритуалу. На середине процесса, правда, застыл, помотал головой и буркнул: — Да ну к чёрту. В кайф поваляться.       Странный он. Всё делает уверенно, а потом… ломает ритм. Как кошка, которая сама не знает, чего хочет. — Странная однушка, — выпалил я, наконец разглядывая: ближайшая стена у двери плавно переходила в кухонный гарнитур. Как будто кто-то решил сэкономить на пространстве, а я попал в гостиницу-коробку. — Студия, балда, — Андрей улыбнулся уголком губ. — Не доводилось бывать в таких квартирах?       Я кивнул. — Они дешевле, чем полноценная однушка. Мне норм. Я всё равно почти не готовлю.       Я стянул верхнюю одежду и плюхнулся на диван. Удобно. Слишком удобно. А вместе с удобством подкралась та самая знакомая волна — дискомфорт. Жгучий, липкий, будто под кожу лезет.       «Зачем я сюда пришёл?» — бегущая строка мигала у меня в голове.       Чувствую себя девочкой, которую притащили «на хату» с понятным намёком. Только я тут вроде как пацан… а ощущение то самое. Будто меня сейчас трахнут — или я должен? Но что бесило больше всего — за весь день Белый ни разу не ляпнул ни одной своей фирменной пошлой подколки в мою сторону. Ни одного: «Ну чё, пойдём?», ни намёка на то, что он рад бы перепихнуться.       И вот этот факт ломал мне голову сильнее всего.       Андрей сказал мне подумать, что хочу поесть, а сам подошёл к шкафу. Раскрыл, достал домашний спортивный костюм странного цвета — не чёрный, не белый, не его привычный стиль… какой-то серо-фиолетовый. Потом прямо там начал переодеваться.       Я, конечно, уставился. Как не уставиться.       У него фигура… ну та самая, что на его инсте. Высокий, сухой, с плавными линиями мышц, которые не орёшь «качалка», но которые видно даже через ткань. Он выглядел таким естественным в своём теле. Уверенным. Его короткие волосы — те самые зализанные назад — подчёркивали этот образ: будто всё время ветром приглажены, но ни единого торчащего вихра. Приторно идеальный. И от этого рядом с ним я ощущался хуже обычного.       Когда он плюхнулся рядом со мной на диван, его лицо оказалось слишком близко к моему. Задержался взглядом. Рассматривал.       И меня сразу повело. Снова. Тошнота от своей неуверенности. От мешковатых старых штанов. От толстовки непонятного цвета. От мысли: «А вдруг от меня реально воняет? Я же мылся вчера вечером…»       Не выдержав его молчаливого внимательного взгляда, я отвёл голову и выпалил: — Со мной что-то не так? — О чём ты? — Андрей моргнул, искренне не понимая. — Ну… не знаю… сопля из носа торчит? Или ещё что?       Он тихо выдохнул. — С тобой всё так.       И сказал это спокойно. Как будто это факт, не подлежащий обсуждению.       Но внутри меня будто нож повернули. Я вскипел: — Я не понимаю, почему ты сейчас не тусуешься с каким-нибудь типом… вроде этого модельного Марка, а тащишь домой такого лоха, как я.       Не заметил, как поднялся с дивана. Словно подпрыгнул, чтобы выплюнуть эту хрень.       Андрей молчал. Даже не попытался вставить что-то колкое. Просто ждал. Будто чувствовал — я не договорил. — С твоими внешними данными, харизмой… да тебе вообще не проблема найти развлечение на пару раз. Чего ты ко мне прицепился? Да, в универе о тебе неоднозначно отзываются, но сам факт — о тебе говорят. Тебя обсуждают.       Господи. Заткнись, Никита. Что за понос мыслей?       Но он не перебил. Не отмахнулся. Только спросил тихо: — Хочешь знать, что я о тебе думаю? — Попробуй, — ухмыльнулся я, будто мог выдержать. А внутри всё дёргалось. Сердце рвало о рёбра. Зачем я вообще выясняю отношения? Какие отношения, блядь? Это я так пытаюсь схоронить вчерашнюю ночь под слоем слов?       Андрей поднял взгляд. — В тебе очень много неуверенности. — Говорил медленно, будто боялся подтолкнуть меня не туда. — Но знаешь… ты ни перед кем не заискиваешь. Ты не пытаешься понравиться. Ты не играешь. Ты — это ты.       Я выдохнул. Или вдохнул — сам не понял. В горле всё стало плотным, как будто воздух затвердел.       «Я действительно такой?       Меня не втоптали в грязь?       Он не смеётся?       Не строит из себя психотерапевта?       Что вообще происходит?»       Мысли валились одна на другую. Как брошенные книги со стеллажа: бумага, углы, шум в голове. Я пытался поймать смысл, но они рассыпались до того, как я мог собрать хотя бы половину.       Я не привык, что меня видят. Не мою маску, не мой образ, не моего брата, не мои попытки, не моё «держись».       Меня.       И от этого внутри стало так страшно, что захотелось скрыться под диван, спрятать голову, исчезнуть.       Но я просто стоял. И дышал.       С трудом.       Но дышал.