Иней на розовых лепестках

I used to think that the day would never come I'd see the light in the shade of the morning sun © Lotte Kestner

***

— Здравствуй, отец. Всегда раскрепощённо глубоко расстёгнутая на груди рубашка безупречно выглажена и до самой верхней пуговицы не оголяет тела вовсе; обычно растянутые в кривой ухмылке губы поджаты, подвижные руки сжаты в кулаки и ногти отчаянно впиваются в побелевшую от напряжения кожу. Кайя из-под полуприкрытых век пробегает глазами по могильному камню, обводя взглядом черты улыбающегося лица на посеревшей фотографии. Пара роз аккуратно ложится поверх мраморной плиты, умытой весенней моросью. Их цвет невероятно близок к тому, каким отливали рыжие волосы Крепуса на солнце, и Кайя находит это таким ироничным, что уголки губ непроизвольно подлетают в сокрушённой усмешке. — Без тебя, — хрипло начинает он, но, откашлявшись, непривычно тихо для себя продолжает. — Знаешь, без тебя всё пошло по наклонной. Он выдыхает в тишину кладбища, пропитанную влагой редкого дождя, и вместе с воздухом из лёгких вышибает все чувства, что их сдавливали. В груди от сердца медленно разливается чёрная пустота. Кажется, совсем недавно начавшие затягиваться под невидимыми под рубашкой бинтами раны предательски ноют? Кайя ещё какое-то время молча стоит, сгорбленный, над могилой человека, воспитавшего его, как родного; над могилой, к которой он, наконец, нашёл в себе силы прийти, а потом несдержанно всхлипывает, ещё раз поправляет цветы и уходит. Дрожащей рукой он быстро утирает невидимую солёную дорожку на щеке и выпрямляется. Со дня смерти владельца винокурни прошла едва неделя, а может, и меньше, он точно не помнит, но время безнадёжно ускользало, а давать волю чувствам, тем более таким гнусным, он и подавно не успевал. И даже ругать себя за такое отвратительное оправдание времени не было — обязанности не ждали. Что удивляло его, так это то, что Дилюк свои с себя будто и вовсе сложил. В Ордене тот то ли совсем не появлялся, то ли слишком удачно его, Кайю, избегал. Несмотря на предрассветный час, утром, на выходе из штаб-квартиры, его умудрился перехватить Портос. Рыцарь сонно передал ему, что сегодня он должен в срочном порядке явиться к магистру, и Альберих совершенно не мог себе представить, для чего. Интуиция никогда не подводила его, и Кайя заранее уверовал в собственные догадки, однако того, что последний Рагнвиндр отрёкся от звания капитана Ордо Фавониус, Кайя не смел даже предполагать.

***

Три первых дня после смерти Крепуса для Дилюка прошли как в тумане. Он не понимал, куда и зачем идёт, что делает, когда, но знал одно — он был один. Всё это время. И сложно сказать, бросили все его, или он сам законченный эгоист, закрывшийся в себе со своим горем, ведь единственное, что ему хотелось делать — и единственное, что он мог делать, пребывая в совершенно неопределённом состоянии — обвинять во всём произошедшем других. Ему было даже почти не стыдно признать это. Рагнвиндр безумно хотел бы просто сложить с себя всю ответственность, снять с плеч тяжёлый плащ осознания и подавленной горечи, развеять удушающий шлейф дорогих духов и могильных цветов в воздухе. Дилюк безумно хотел подольше оставаться ребёнком. Не бегать по ритуальным агентствам с большими глазами, не подписывать какие-то бумаги о подтверждении перехода бизнеса ему, как старшему сыну Крепуса, и уж точно не организовывать для отца похороны, на которые младший сын даже не соизволил в итоге явиться. И нет, в общности он уже давно был зрелым молодым человеком, несмотря на совсем недавнее совершеннолетие, но разве может человек, нежно любимый и опекаемый кем-то старшим, считать себя в глубине души не беззащитным ребёнком? Дилюк неотвратимо сомневался во всём ненадёжном и себе. Доселе в нём было что-то невозможно светлое, но такое хрупкое, что надломилось это «что-то» в нём начиная с самого видного и простого — улыбки. Кажется, за один короткий миг Рагнвиндр совершенно забыл, что это такое — улыбаться. В короткий срок в нём не осталось ничего, кроме дрожащих рук, страшной бледноты и взгляда в никуда. И когда ровно через день после похорон Кайя, весь отчего-то продрогший и какой-то больной, возник на пороге винокурни, немой от страха и злости, Дилюк не знал, куда себя девать. Все слёзы тогда уже кончились. В нём теплилась только детская, горячая обида и желание холодно отомстить, резкое, спонтанное, всего лишь игра эмоций. Выслушать Кайю? Дилюк не думал даже пробовать. Пожалуй, это вообще был последний раз, когда он не подумал. Потому что очнулся Рагнвиндр только тогда, когда его феникс растворился во внезапно морозном воздухе тучей снежинок, а Кайя, весь странно сжавшись, оказался от него вдруг будто поодаль, израненный и почти без сознания. Ещё через секунду Дилюк понял, что его сдерживает чужой лёд, а в раскрытой ладони брата мерцает едва появившийся глаз Бога. Когда Кайя поднял на него едва прояснившийся взгляд, он словно бы прошёл сквозь него. И столько в нём было самоиронии и какой-то истерии, что Дилюк на мгновение отшатнулся, испуганный — за него или из-за — он и сам не понял. А затем поднялся и Кайя, медленно, пошатываясь, осторожно; защищаясь. Крио стихия — стихия защиты. Что-то, отдалённо похожее на сочувствие, обожгло его шею холодом и, прежде, чем его бы успело захлестнуть чувство вины или ненависти к себе, он вложил всё, что ощущал в последнюю атаку и растопил лёд вокруг себя. Кайя не будет пригибать его к земле за плечи одним своим жалким видом. И даром, что пытался казаться сильным, они оба в этом не преуспели; и даром, что в детстве получалось. В холодный дождь и в рваной, грязной одежде Кайя остался на улице. Снова. Дилюк лишь громко хлопнул дверью у входа на винокурню. Аделинда, завидев его, испуганно зажала ладонями рот, что-то у него спросила, потом вылетела за дверь, что-то на ходу шепча, но Дилюк даже не вслушивался; молча, грузно поднялся наверх и завалился в кабинет отца. Он не знал, сколько времени просидел так в его кресле, тупо вперившись взглядом в фотографию, где они с Кайей обнимают его, такие искренние, такие настоящие. В какой-то момент он как-то резко подорвался и почти было опрокинул рамку с застывшим на плёнке счастьем, разбив стекло, но вдруг одёрнул себя. Это неожиданно показалось неправильным, чуждым настолько, что колкое раздражение впервые за долгое время отпустило его плечи, дав им тяжело ссутулиться. Его буквально выгибало какое-то неясное, новое чувство, похожее на вину, но даже не близкое к раскаянию. Оно плавилось, жглось и щипало глаза, цепляясь за щёки. На стекле, будто солнечный зайчик, вдруг заплясал отсвет оранжевой тусклой лампы, и Дилюк повёл рукой влево, потом вправо, неосознанно играя со светом. Блёклый огонёк указал на окно, замерев на стекле ровно в том месте, где витая тропинка, поднимавшаяся по холму от винокурни, расходилась развилкой. Следующая мысль была настолько беглой, спонтанной, что в любое другое время он сразу же отбросил бы её. Но сейчас не любое другое время. Аделинда, очевидно, на грани сдержанности, прерывисто постучалась и, не дожидаясь разрешения, вошла. Дилюк чувствовал её то ли укоризненный, то ли просто неверящий взгляд на себе, но не обернулся. Она застала Кайю уходящим, подумал он. Конечно, застала, наверняка успела нагнать его, кисло добавил он так же, мысленно. Аделинда всегда была воплощением стойкости и разума. Казалось, ничего не способно её смутить выбить из колеи, и это было так попросту странно ощущать это резонирующее напряжение ожидания, исходящее от неё, что Дилюк не выдержал. Он знал, что она бы не хотела, чтобы её застали «не в форме». Всё так же не поворачиваясь из уважения к ней, он проронил её имя, не зная, чем сгладить тишину. — Аделинда, — хрипло, надломленно, горько. Тишина не сгладилась, но прервалась. Аделинда за его спиной сжала губы. — Мастер Дилюк. Дилюк упёрся ладонями в стол, не отрывая глаз от окна — оно всё ещё было слегка запотевшим от дождя. — Эй, Аделинда, присмотришь тут за всем, а? — он постарался улыбнуться так, чтобы было слышно даже в этой шутливой, как ему самому казалось, просьбе. Только, очевидно, шутить он так и не научился. Очевидно, делать это нужно не в таких ситуациях. Аделинда вроде как всхлипнула, вновь поднеся ладонь ко рту, когда Дилюк всё-таки обернулся и то, какой хрупкой она ему вдруг показалась почему-то предало ему только больше уверенности. Он медленно подошёл к ней, подцепив со стола связку ключей, аккуратно вложил их в её ладони. Она заглянула в его глаза, будто выискивая что-то в них, но потом он сжал её руки в своих так, что кожа перчаток, всё ещё влажная с улицы, со скрипом натянулась. — Ты сама знаешь, что от чего. Просто… выполняйте свою работу, ладно? — он помолчал, стараясь подобрать слова, но не смог. — Аделинда, я… Все слова Аделинда выбила из него вместе с воздухом, стиснув в объятиях. Дилюк, оглушённый, замер на мгновение, а потом прижал её голову к своему плечу, проведя вниз по волосам. Куда-то ему в шею она горячо и слёзно выдохнула: — Только попробуй не вернуться. Её угрозы всегда были почти материнскими, но сейчас он ценил это в ней больше обычного. И даже неформальное обращение было таким тёплым, что он позволил себе улыбнуться, отстраняясь. Криво и мрачно, решительно так улыбнуться. Аделинда, будто не в силах смотреть на него, отвернулась, прижав к груди связку ключей. Она всегда всё понимала, ненавидела объяснять по нескольку раз и сама всё схватывала сразу, налету. — Иди, — выдавила она, не глядя на него. Но Дилюк отчего-то не двинулся с места. Уже твёрже она повторила, сведя брови: — Иди, говорю! И сейчас Дилюк вправду пошёл. Сам точно не зная, куда, на сколько. Единственной известной целью и отправной точкой он мог считать только одно место. Совершенно для себя незаметно он оказался на кладбище перед могилой отца. На мраморном надгробии покоились две ярко-алые розы с заиндевелыми лепестками.