Иней на розовых лепестках

— I don't care 'cause I'm not there And I don't care if I'm here tomorrow

— Again and again I've taken too much Of the things that costs you too much

© Lotte Kestner

***

Мрамор, застывший во льду, припорошённом снегом будто местами, как если бы он оставался только после прикосновений к цветам и самому надгробию — странное и пугающее явление в мае, учитывая то, что вокруг всё цвело и понемногу зеленело. Солнце светило по-летнему ярко, но корочка льда тронулась только когда Дилюк приложил к ней горячую ладонь. Пиро элемент в реакции с крио, угадал Рагнвиндр прежде, чем понял, что прав; он видел такое совсем недавно. Самыми кончиками пальцев оправил розовые лепестки так, чтобы не опалить их ненароком, и прозрачные снежинки-узоры тут же растаяли оставив после себя только искрящиеся капельки, похожие на росу. Даже жаль. Вот так быстро он нашёл себе то ли новый повод для разочарования в Кайе — настолько не совладать с присвоенной свыше стихией, это надо уметь, — то ли для его оправдания. О, архонты, если подумать, он и сам просто не сдержался, едва не превратив его в пепел. Всплески эмоций, дымящиеся уголяшки, не остывшие, у виноградников. Но ведь его огонь предполагал такое, разве нет? Оправдания себе искать было труднее, почти так же трудно, как убедить себя, что никакие это не оправдания: ему совершенно не жаль, не жаль ни капельки. Или также, как признать это, принять и не врать себе. Только Дилюк был настолько истощён силами, что их не хватило даже на жалкое трепыхание, метание, сомнение между всеми чёткими, казалось бы, совершенно ясно представляющимися ему вариантами. Он и сам не понимал, что чувствует, перестал понимать. И не стал даже пытаться. Всё его целостно способное мыслить и делать сознание и тело вложилось в непрерывную конвульсию, порыв к высвобождению без оков, он ведь только незримо сам на себя их нацепил; вложилось — это потому, что добровольно. Дилюк двинулся, куда глаза глядят и запретил себе оборачиваться, потому что обернётся — не сможет ступить ни шагу дальше, он был уверен. Что-то было в этом неправильное, и правильность измерялась в решительности, готовности к действию. Пока он сам не знал, как заставить себя дёрнуть назад, Дилюк знал по крайней мере, что то, что он делает верно, а значит, правильно; а если всё правильно, то всё хорошо, всё обязательно ещё будет хорошо. Так ведь?

***

Зачем Дилюк ушёл и куда, Кайя не знал. На новой должности с головокружительно большой кипой прибавившейся бумажной волокиты ему в принципе и не полагалось больше знать, он, наверное, не должен был успевать даже думать о чём-нибудь ещё, только вот Варка впервые за всю жизнь казался ему не в меру подозрительным в тот день, когда вызвал к себе, дабы до этой самой должности его повысить. Кривая усмешка хоть обыденная, но в тот раз будто злая, и ажурная, почти телесная тень на лице. Повеяло жутью. Ты с этим справишься, капитан, сказал тогда Варка так, что Кайе показалось: вот сейчас он похлопает его по плечу и что-нибудь язвительное ему с бесстыжей улыбкой прошепчет; казалось, он над ним глумился. Кайя выпрямился. Он не любил прикосновений и лести, хотя Варку безусловно уважал. В том не было чего-то торжественного, он просто занял место брата. Против собственной воли его будто снова и снова нарекали предателем: отец — тот отец, который оставил его где-то между жизнью и смертью от холода около виноградников Крепуса, — сам Крепус, каждый день неосознанно напоминающий ему о том, что такое родительское тепло, когда Кайе полагалось его забыть и не вспоминать больше никогда, Дилюк. Конечно, Дилюк. Разве что Аделинда не снисходила до него с этим. В его последний вечер на винокурне она одна решилась что-то сделать. Святой Барбатос, выдохнула она, скомкав в ладонях передник. Кайя, заходи в дом. Звучало так, будто дом у него всё ещё был, вообще когда-то был. Обнадёживающе. Кайя попятился назад, прикрыл глаза. Я буду в порядке, заверил он. Ох, просипела Аделинда. Я буду в порядке, повторил он, ещё отступая. Он развернулся, медленно побрел прочь. Кровь и дождь на нём смешались, стекая ручьями, как грязь. Пойди в собор, донеслось ему в спину. Кайя остановился. Ты сможешь переночевать, крикнула Аделинда. Кто угодно может, это святые владения. И там хотя бы тепло. Тебе помогут. Кайя в последний раз обернулся, поднял в прощальном жесте раненую руку, насколько смог. Спасибо, прошелестел он одними губами. Ты справишься, вновь повторяет ему Варка и Кайя за этот его голос цепляется, поскольку знает, что всё — смута, туман, очередной его кошмар, с которым не получится больше прийти к брату в комнату, забыться в объятиях. Прошло, кажется, три года. Кайя уже не верит в то, что проснётся, что всё закончится. Ведь находит же в себе силы, каждый раз заново, черпает откуда-то, сам не понимая, как держится до сих пор, каждое утро субботы, до рассвета, застёгивает рубашку на все пуговицы, выбирает у Флоры ровно две ярко-алых розы — их маленький секрет, она никому не рассказывает и всегда сочувственно, будто что-то и впрямь понимает, долго глядит на него, он ей вымученно улыбается, как по сценарию, — и идёт дальше, пробирается к кладбищу. Не садится на колени, считает, что не имеет права. Рассказывает о том, что происходит, в пустоту заверяет, что всё хорошо и оправляет лепестки прежде, чем оставить их на надгробии. Он знал, что остаются следы. Заиндевелые разводы, узоры на треснувшем стекле. Но ничего не мог с собой поделать, попросту не знал, отчего это. Как-то так само получалось. Он говорил что-то, будто зачарованный, говорил без остановки обо всём, что не успел сказать когда-то и всегда находилось что-то, все три года. Бездумно колол пальцы шипами. А потом вдруг оказывалось, что они подёрнулись дымкой. Морозной, снегом осыпались. Вот и выходило, что кошмар его бесконечный, как жизнь и рассказы о ней каждое субботнее утро.