Грешник

– Каждый из нас грешен. Эту истину мы знаем, к ней привыкли и даже не думаем о ней. Но наша беда в том, что для очищения грехов мы не вникаем в их происхождение и причины, а только желаем всё забыть, надеясь на снисходительность к нашей слабости. Слабость! Боже мой, да разве мы слабы? Просто так мы называем свою убогость и глупость! Проповедник на площади поднял руки и обвёл ими окружающее пространство, давая понять, что только самые заблудшие и невежественные не слышат его речь. По рядам зрителей прокатился ропот. Оратор нахмурил лоб, открыл было рот и уже приготовился сказать что-то особо неприятное для каждого из них, как вдруг увидел юношу, который пробирался сквозь толпу зевак, задевая людей футляром от инструмента и попутно кланяясь в извинение. Он явно куда-то спешил, но при этом был настолько рассеян, что даже не заметил, как вышел прямо к центру площади, где стоял миссионер. – Молодой человек, куда вы так торопитесь? Неужели вас совсем не беспокоит грехопадение общества? – выкрикнул проповедник, хватая парня за плечо и вынуждая остановиться. – Подумайте! Разве я не прав? Все мы совершаем ошибки, пытаемся быть другими, но раз за разом мы оступаемся и падаем в пропасть... – Милейший, это всё, безусловно, очень интересно, – пробормотал он. – Но мне, право, некогда. Меня ждут. Разрешите! Ну-ка, – и вырвался, уже не обращая внимания на увещевания старика. – Невежда! – закричал ему вслед миссионер. – Ты не видишь, куда идёшь?! Ты тоже грешник, как и все мы! Человеку никогда не одолеть грех, если только он сам не станет им! Глупец! Знай, что все твои пороки ещё настигнут тебя и тогда ты вспомнишь старого Киршагара, но будет слишком поздно! Падай в пропасть вместе со своими глупыми и мерзкими деяниями! А пока, пока... Лютик был уже далеко, чужие крики пропадали в общем шуме толпы, пока наконец не стихли за поворотом. Вечер стоял жаркий, солнце медленно клонилось к горизонту, и небо постепенно становилось сиреневым. Раздавался гул множества голосов, среди которых иногда прорезался и яростный звон тимпанов и флейт. На окраинах города уже зажглись фонари, и на фоне заката их жёлтые, медленные языки казались бледными пятнами. Город напоминал сейчас огромный муравейник, где во всех направлениях сновали тысячи жителей. Несмотря на все трудности пути, парень выглядел бодрым и радостным, он шёл и негромко напевал какую-то мелодию, время от времени посмеиваясь и покачивая головой. Казалось, его не беспокоили ни грязные улочки, ни жара, ни дорожная пыль, пропитавшая подол его плаща, ни даже футляр с лютней, который то и дело с силой бил его по бедру. Подойдя к своему дому, он остановился, несколько секунд молча смотрел на него и, обнаружив открытыми окна собственной спальни, широко улыбнулся. Внутри было совсем темно, и юноша, поставив футляр на пол, снял плащ и направился прямо к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. – Геральт, представляешь, – он ворвался в комнату, где напротив камина сидел ведьмак и пристально смотрел на огонь. – Я придумал просто потрясающий сюжет для песни! Про принца, который хотел оттрахать демоницу, а она... – Ты опоздал, – сухо ответил тот и перевёл взгляд с пламени на запыхавшегося музыканта. – Что на этот раз тебя задержало? – Ты не поверишь! Ко мне на площади пристал какой-то старый чёрт с своими идиотскими россказнями. Я спокойно шёл по улице, никого не трогал, и вдруг он меня остановил и начал говорить про то, какой я весь из себя грешник. Интересно, чего этот мужик именно меня перехватил? Я же чист, как утренняя роса в васильковом поле! У него явно не всё в порядке с головой. О, а ещё он сказал, что я избавлюсь от порока, если сам им стану. Что бы это значило, а, Геральт? – юноша уселся в кресло и подтянул колени к подбородку. – Как думаешь, мне стоит чего-то опасаться? Если вспомнить, сколько тёмных безумцев на улицах этого мира... – Лютик, успокойся, – Геральт встал с места и взъерошил ему волосы. – Не волнуйся и не принимай всё так близко к сердцу. Не исключено, что это был просто ужратый идиот. Или очередной фанатик, их же тут тьма-тьмущая. Просто прими как данность, что в мире много всякого дерьма. Но, конечно, лучше, чтобы в нём не было пьяных сектантов. Ведьмак стоял к музыканту спиной, но при этом отлично видел, как парень кивает в знак согласия. Вот только грусть из глаз никуда не делась, хоть он пытался её замаскировать нервными движениями плеч и мимикой лица. Тогда Геральт положил ему руку на плечо и, присев на подлокотник кресла, осторожно притянул к себе. Не медля ни секунды, юноша покорно прижался щекой к его груди, а потом закрыл глаза и вздохнул. Какое-то время мужчина молча держал его в объятиях, слушая, как успокаивается стук чужого сердца, как постепенно уходит напряжение из нервных окончаний и выравнивается дыхание, а затем легонько отстранил юношу от себя и встал с места. – Знаешь, я так устал с дороги. Ты говорил, у тебя тут был небольшой запас вина? Ночь легла на улицы совершенно незаметно, будто какой-то неизвестный обернул их плотной вуалью – и город стал абсолютно невидим, если не считать маленьких тусклых фонарей и нежных белых пятен цветного стекла на серых стенах домов. Небо казалось настолько близким, что протяни руку – и коснёшься звёзд. Ночной воздух был наполнен едва уловимым сладким запахом цветов и отдалённого моря, а на горизонте холодным сиянием мерцала над водой только что взошедшая крупная жёлтая луна. Бард спал, уткнувшись носом в вырез на ведьмачьей груди, и тонкая ткань его ночной рубахи всё время сползала вниз, обнажая плечо и часть ключицы, пахнущей чем-то приятным и свежим, как те сласти, что он то и дело покупал на ярмарках. Геральта не переставало поражать то, что Лютик даже во сне умудрялся источать аромат любви, который намертво въедался в память и заставлял робкое чувство в его душе расцветать. Он пахнул дикими одуванчиками, их первыми поцелуями, зимними ночёвками у костра, ванилью и ещё чем-то неуловимо таинственным, что, наверное, свойственно только молодости. Казалось, стоило прикоснуться губами к этой коже, и можно будет навсегда раствориться в его ровном дыхании... Геральт проснулся от того, что кто-то сидел у него на коленях и возился со шнуровкой на его штанах. – Ты что делаешь, Лютик? – он перехватил тонкое запястье и вопросительно уставился на менестреля. На юношеских устах промелькнула ехидная улыбка, а в пьяных голубых глазах, точно звёзды, засверкали огоньки. В нос ударил резкий запах вишнёвой наливки, которую они не успели допить за вечер, а затем, словно по щелчку пальцев, аромат превратился во вкус. Кисло-сладкий, терпкий, пьянящий. Лютик целовал жадно и глубоко, почти забывая дышать, зарывался пальцами свободной руки в белые пряди, слегка царапая кожу, – знал, что его не отвергнут. И был прав. Упругая горячая плоть между его ног становилась всё теснее и теснее, и кровь громкими толчками стучала в висках. И Геральт это чуял. Запястье быстро вырвалось на свободу, а крепкие ладони сжали ему поясницу, перемещая барда с коленей на бёдра. Сладкое и резкое головокружение незаметно переросло в желание, а затем в откровенное безумие. Лютик бесстыдно обсасывал кончик его языка, чувствуя, как мужчина задыхается от наслаждения, и тихо постанывал, извиваясь всем телом, словно дикий мартовский кот. – Хочу тебя, – он мягко прикусил ведьмака за мочку уха. – И даже не думай отказывать мне. Ты же не хочешь, чтоб это прекратилось? На секунду в голове Геральта промелькнула мысль, что подобное поведение Юлиану совсем не свойственно, что он всегда ласков, а прикосновения его нежны, как шёлк. И что пахнет от него сейчас совсем не сладкой вязкой любовью, а терпким и горьким распутством, как пахнет хороший коньяк. Но додумать мужчина не успел. В соседней комнате раздался звон битой посуды, а вслед за ним послышалась чья-то бранная ругань. – Что это? – Где? Я ничего не слышал, – Лютик продолжал нависать над ним, как ни в чем не бывало, обдавая при этом его шею горячим дыханием, а тонкими пальцами уверенно двигаясь вниз. – На кухне... Да подожди же ты, – рыкнул он, когда на его шнуровку снова легла чужая ладонь. – Там кто-то есть. Надо проверить. Идём. Мужчина встал, схватил со спинки стула меч и быстро вышел из спальни. Менестрелю же ничего не оставалось, как процедить недовольное «зараза» и последовать за ним, на ходу застёгивая на себе рубашку. Возня за стеной утихла, и теперь было слышно, как по комнате мечется эхо каких-то приглушённых разговоров и громких вздохов. Судя по интонациям, в кухне находилось трое, хотя их голоса звучали абсолютно идентично, будто разговаривал один человек: –...сюда! Это моё! Кто вообще разрешил тебе её трогать? – Она настолько же моя, насколько и твоя! Отдай, я голоден! – Да заткнитесь вы оба! Боги, неужели так сложно помолчать?! На, подавись своей булкой! Геральт не стал ждать, чем закончится спор этих людей, поэтому, кивнув барду, чтоб тот отошёл в сторону и не высовывался, влетел на кухню, с силой пихнув дубовую дверь. Зрелище, которое он увидел, заставило его отшатнуться – посреди комнаты стояло три совершенно одинаковых Лютика, которые пялились друг на друга, пока один из них, видимо, самый здравомыслящий, возмущённо не выкрикнул: – Ну вот! Вы Геральта разбудили своими воплями! Идиоты! – А я что? Я ничего, – пробормотал второй, запихивая в рот последний кусок черствой булки. – Я просто проголодался! Кстати, ни у кого ничего с собой нет? – У одного моего знакомого ведьмака есть охрененный батон в штанах, – послышался из коридора голос Лютика. – Только он не сильно горит им делиться! – Это по-нашему! – влез третий, подходя к Геральту и довольно жмурясь. – Богатство падает в руки только к тем, кто не собирается его раздавать окружающим, не так ли? – Лютик? – позвал мужчина и опёрся о дверной косяк. – Что здесь происходит? – А, ты не понимаешь? В коридоре не Лютик. Это Похоть. А я Жадность, к слову. А это, – парень указал на своих собеседников, – Чревоугодие, зараза такая, и Гнев. Ты только не шуми особо, там внизу спит Уныние. Хотя, если его не разбудила ссора Зависти и Гордыни, то его уже ничего не разбудит. Удивительно, что ты их совсем не слышал. Это они посудой кидались. Геральт молча выслушал пояснения и, придя к выводу, что вчерашний тип с площади был явно не пьяницей, а Лютик приумножил его головную боль в семь раз, вернулся в спальню и залпом осушил оставшуюся бутылку вишнёвой настойки с одной-единственной мыслью: «Святая Мелитэле, за что мне это?»