Под пальцами

Некоторые люди предназначены судьбой как пуля. Как камень в руки Каину. Как Каинов камень Авелю. Разможить тебе голову с древнийших времен обязаны. Современным железом грудь разворотить, обязуя пролить кровь — истечь кровью, заставляя зажать руками пульсирующую рану, вообще трясущиеся пальцы сжать, чувствуя ритм. Ритм выскальзывающей жизни сквозь пальцы. Пульс. Проверяю пульс. Учащенный, бьющийся о мои пальцы, когда прикладываю к шее. Слишком сильный. Тяга к жизни, заложенная в мелких толчках пульса, напоминает о бессмысленности существования, о том, что я жив. К сожалению, жив. Человечество не поменялось. Несмотря на космические открытия, общественные кодексы и высокое положение морали. Долбаные гражданские права. Все продолжают требовать большего внимания к своим ничтожным жизням. Часто наступая на чужую ничтожную жизнь, восклицая об обиженной еще одной жизни, и во всем этом ещё меньше смысла, чем в самом глупом каламбуре. Человечество похоже на неудачную шутку. Где панчлайном оказывается смерть: уродливая, разрушающая канву всего социального, надстроенного, созданного разумом. Вечное противостояние разрушающего и соединяющего хаоса. Природа не анализирует и не шутит. Но шутка в самом ее существовании все же есть, пусть она и корежит губы в отвращении. Мы же все ещё действуем эмоциями, тонкими и грубыми ощущениями и лишь во имя их. И никакие лекарства из нас это не выжгут, не вырвут, не исцелят, раз сама эволюция облажась. Но ее это вряд ли волнует. Сигареты горчат. — У тебя драма Клариссы. Ягнят спасаешь. Голос из-за спины тихий, но режущий ухо высотой, женский. Пожалуй следовало бы наградить молчанием, но почему-то становится важным ответить. Скорее в пустоту, скорее в сердцах. — Может я только одного пытаюсь спасти. — И, видимо, не спас? Нет, все-таки вслух. Подростковое островатое личико вглядывается в меня. Кто берет в полицию детей? Сплевываю. Так нагло в душу лезет. Но в этих полувысказываниях есть что-то ребяческое, искреннее. — Это очевидно. Оттого и бросить искренность без объяснений кажется вполне допустимым. Допустимым для себя. Ухожу, оставляя ее одну. Хочется снова закурить, но привычно тянусь к сонной артерии — слова пробуждают кровь. От силы несколько предложений в день. Холодное равнодушие лучше щепетильных ненавидящих взглядов. Но и такие есть. Уже привычные. Под пальцами жизнь бьется. Хоть ещё немного — и горечь затопит, пока сам не утоплюсь. Но ее слова заинтересовывают, может в чем-то правильные и даже красивые. Сравнения? Ухмылка сама проявляется, прячу в рукав. Слишком красивые для будничного разговора, тёмного вечера и попытки выкурить вместе пачку, увидев разможденные руки. Какие-то нарики не поделили деньги, в ход пошли инструменты, кто-то кинул молоток. У девки нервы железные, вон, может на что-то отвлеченное говорить, в его душу залезть пытается. Или это правда за правду? Ее же он читает как чистый лист. Измаранный когда-то чистый лист, который едва избежал утилизатора. И вечно напряженное ощущение, словно секунда — и сбежит отсюда. Чувствуется в её глазах, руках, словах. Слишком коротких и жёстких. Такие женщины никогда его не интересовали. И интересует ли его она? Кровь бьется о тонкую кожу, закипает. Два пальца к шее, два пальца — виски. Молчание ягнят в кассетнике, совершенно непрофессиональные агенты в телике. Почти смешно. Запуганные глаза Клариссы — куда больше подходит не ему, а ей — и эта нелепая строгость, показушная непроницаемость — все это пришедшая полгода назад Стефани. Какое же нелепое имя: Стефани о’Мэйли. Профайлер по работе с методами раскрытия преступников, дамоклов меч всего отдела. Кто-то считает ее проверяющей, кто-то психологом — пару раз она ходила в бар с парнями из младшей следовательской группы, так Дейв с ней ещё полночи там сидел, наматывая сопли на кулак, а потом вообще ушёл. Из жизни, блять. И тогда все стали ее сторониться, поглядывая чутка дико, со злобой произнося это бездушное, пошлое имя. Странно, что ей не всучили доведение до самоубийства, как проклинал её начальник, но, говорят, ещё жена Дейва в тот день постаралась. С какой-то завистью в голове представляется, как он пустил себе пулю в висок. Чисто по-мужски. Ни вен, ни высоких зданий — кто-то вообще видел в Луизиане высокие здания? — просто и коротко. И Стефани испуганно — боясь отомщения? — во время допроса Марти, когда тот голос повышает, она молчит, лишь сцепив руки и зубы. Хоть и хочется ей прошипеть, что они лишь о жизни поговорили. Что нужно проверять стабильность кадров хоть пару раз за карьеру, и что вины ее в его муках нет никакой. По ней видно. Но кто поверит? Возможно, в ней есть что-то. Что-то очищающее, рассудительное в том, как она смотрит. На мир, людей, в глаза. Особенно в глаза. Задумчивость — мягкая, почти трепетная, переливается жидким серебром в светло-серых глазах, и в голове бьется вопрос, стоит Расту всмотреться, когда она не видит, — что тебя ранит? Что-то отравляет, рвёт ее, заставляя лезть в чужие проблемы. Проблемы? Чужие судьбы. Чужие страшные сказки. Он курит в затяг, медленно, пытаясь переваривать невыносимую удушливость майского вечера, лишних, липких мыслей обо всей этой кутерьме, как напарывается на ее взгляд, пронизывающий сквозь темноту. Поджигая ее сигарету, бросилось фактом — совсем светлые глаза, сейчас замечается зелёная окоемка, треснувшие губы и тощее лицо. Марти когда увидел — коротко оценил: «Тщедушная, неживая, как ты, Раст, но хуже. Женщине такое не к лицу». Раст не ответил, как и не собирался, но сейчас что-то кольнуло под этим взглядом. Иголкой. Что-то за сигареты говорит — голос сиплый, хоть за день она переговорила лишь с начальником? У неё шелестящий, даже не раздражающий голос. Она просто что-то шепчет, поглядывая на него. Приятный шум. Поэтому и предложить ей ещё одну сигарету просто, даже если она не заткнется. Может мне нужно наполнение этой пустоты. День был откровенно так себе.

***

Вспоминая, когда впервые Раста увидела, внутри что-то трескается. Такое холодное чувство, будто его пугаться нужно. Но что-то было в этом завлекающее, тогда. И попросить тогда сигарету у кого угодно, хоть у черта, казалось необходимым, пачка, которую она обычно носит в кармане пиджака сегодня закончилась. Необходимо. Именно сейчас. Тогда, обхватывая губами сигарету, быстро поджигая, что-то уши оцарапало. Наверное, будь темнее, без этого маленького осколка света под носом — прошёл бы мурашками голос, перемешавшись с испугом. Низковатый, тихий и с акцентом, ярко-выраженным. — Дейв был подонком. Я ставил на то, что он это сделает. — Деньги ставил? — молодец Стеф, сейчас бы шутить, хотя слова вылетели сами и звучали чуть ли не серьёзно. И пошло-хрипловато. — Нет, я поглядывал в его дело, может заберу себе. Себе. Какое личное отношение к работе. — Все еще ягнят спасаете? — Сажаю Волков. Ещё одно непреднамеренное, неосознанное и глупое из губ. — Человек человеку волк. Четкое, темное, и почему-то выразительное: — Я и не спорю. Немного испугавшее тем, каким красивым было — у него пальцы длинные, сильные и то, как тонкие сигареты они сжимают, профиль и черты тоже тонкие, мистическое существо. Выделявшаяся на фоне темноты еще большая тьма. Завороживающе, бросает в дрожь. Неужели и правда попросила у темных сил сигарету? Корежит рот рой воспоминаний непрошенных. Немного самоуничижения и самоанализа за то, что пугающее теперь вызывает такой восторг. Заинтересованность. Странно, странно, странно, может мозг так блокирует страшное, увиденное, мучающее? Переключается с одной эмоции на другую? Тот самый же вызывал подобные чувства. Похожим был. Пугающим с самого начала, но по-другому, по-другому. В его словах была патока, и она заглушала опустошающее чувство переживания, нового города, поток никогда неслыханных ранее слов о том, что она, именно она, необходима, желанна, прекрасна сама по себе. И как ласково это все обернулось в зачаровывающую манипуляцию, подчиняющую манипуляцию. Стала ли она такой как он? Наверняка. Она бы просто не ушла бы от него, не поменявшись окончательно, не будь чего-то определяющего, переломного. Могла ли представить, что именно она сделает этот шаг? Больше чем шаг. Долбанное сожжение дома вместе с бывшим возлюбленным внутри. И самое ужасное в том, что да, представляла. И знала, всегда знала это. Все это накатывает горечью, смолой, захлестывая чудом выстоявшую рациональность — и глупое, глупое, нервное трепетанье рук обрушивает начинающую тлеть в самих пальцах сигарету, когда окоемка огня опасно пожирает остатки фильтра, вцепляясь в кончики онемевших, застывших, нечувствующих пальцев. Такое же страшное трепетание рук от произошедшего, своими руками созданного, как когда она подожгла дом, искренне надеясь, что мужу не удастся оттуда выбежать. Неожиданное желание, которое долго выращивалось, зрело в молчании, высасывая все силы. Обескураживающее, мучающее и выматывающее. Холод по шее от одной мысли. От того, что может быть ещё одна подобная мысль. Удар по рукам. Удар выбивает, прекращает мелкую, все более разгорающуюся боль, только сейчас ощутившуюся, и эти длинные пальцы, так поразительно напоминающие пальцы того, кто заставил сейчас внутри холодеть от накатывающего, глупого, чуть ли не киношного, ужасающего флешбека, и как же это дёшево, и как же это страшно, когда немеешь, индевеешь, покрываешься коркой при невозможности шевельнуться — за чередой картинок, быстро сменяющихся. Оборваных этим резким, но нужным ударом, и сейчас эти пальцы отпускают кисть ее руки, словно вскользь, словно вскользь они задержались, с глухим, оседающим в воздухе: «Не тони в себе, не топи себя». Взгляд прямо в мои глаза. И так прерывисто сказано. И он ещё называет себя Волком.

***

Проходит время, некоторое время, и совместное уничтожение лёгких становится более весомым шагом, хоть и Раст не требует дружбы — будь рядом, жди, пока я дам тебе сигарету и проговорю ответы на твои мелкие вопросы в твоих мелких делах. Неестественный, нездоровый и необъяснимый, он берет над ней шефство? Стеф не против. Больше, чем не против. Рядом с ним хочется быть честнее, кожей чувствуешь, что осуждение из его уст будет правильным. Либо самого осуждения не будет. И ко всему этому примешивается желание выслужиться перед ним, просто быть перед ним — ловить эти тяжёлые взгляды, чувствовать лёгкие изменения в голосе и даже ощущать, когда он отпускает себя и так же неосознанно делится личным. Большего и не нужно. Но Раста дают в помощь Стеф, хоть они с Марти и занимаются необъятным делом, которое пожирает их обоих. Репутацию уж точно. И несколько висящих дел в отделе портят начальству статистику — и вот она прижимается задом к своему столу, приложив пальцы к вискам, тонкая, точная и усталая боль. Уже поздно. И время сигарет. Оттого и откровенность срывается, казалось бы из ниоткуда. — Я всегда думала, что кого-то когда-то убью. — Вздор, у тебя нет этого, — поводит в воздухе рукой, выписывает какую-то фигуру — довольно драматичненький жест, столько всезнания, что начинает раздражать. И его сосредоточенность лишь на деле тем более. Как и то, что он отказывается видеть то, что не желает замечать. Возможно, как и в себе. И словно глаза прячет в бумаги, в пол, куда угодно, давая мне на секунду замереть в приятно-обиженном любовании. Изящество его сейчас не к месту, лишь сильнее хочется резануть по его эго, чтобы пустить темную кровь. Хотя вместо крови польется самомнение. — Я серьёзно. Поднимает голову, заставляя забыть Стеф о головной боли, признать, что ей, как малому ребёнку, нужно внимание. Наконец переводит с бумаг на нее взгляд, словно осечка произошла, так смотрит. Серьезно и с явным намерением совершить лоботомию силой своих глаз. Это довольно смешно, тем более, когда у тебя плывёт туш из-за ресницы, колющей слизистую. Облакачиваюсь на стол, ужасающе тру глаза — уже где-то двенадцать часов ночи, покинули работу все, кто мог. Лишь мы перебираем зацепки, уже автоматически описывая друг другу цепляющие мелочи, и когда ощущение тупика начало отступать, нужен лишь завтрашний день для продолжения расследования — Раста потянуло на обсуждение самоанализа между делом, это и спровоцировало мой вопрос. Если честно, извечный вопрос. Никогда не произносимый вслух. И даже утвердительная интонация — патовый ход. Может быть попытка принять произошедшее. Принять и смириться. И слезы, конечно, не выход, и тем более перед Растом. — Эй, тихо-тихо, без соплей, мы ведь вообще не о тебе говорили, у нас тут реальное убийство, а не твоя тонкая душевная организация. И у тебя слишком тонкие, хилые руки. — Думаешь, не заколола бы? Говорят, руки устают. — А ты меня внимательно слушаешь. Это что, поощрение? Почему-то улыбается, напряжённо и подняв брови, словно глядя на ребёнка, пытаясь успокоить и заставить поверить, что часовой бомбы внутри него нет, — но я не об этом. И дальше начинается проповедь. И в ней слишком много правды, которой не хочется признавать. Но каждое слово отпечаталось в сердце, и с этим придётся смириться. — Ты сама не замечаешь, что подводишь людей к нужным тебе выводам и так же неосознанно не ощущаешь за это или за саму себя раскаяния. Не заглядывай мне в глаза так. — Это не отсутствие эмпатии, а скорее, чистая тёмная эмпатия. И не расскидывайся терминами. — Ты манипулируешь другими, проделываешь так же со своими чувствами, устраивая вечный самоанализ, возможно, тебе хочется почувствовать вечную, сильную эмоцию, вот ты и пришла к нам. И кто из нас психолог? — Зачем мне сильная эмоция? — подаю сиплый, озлобленный голос. — Заглушить внутренние порывы. Моим взглядом убить можно. Его же смотрит глубже меня, словно за моей спиной презентация моей жизни, которая объяснила бы слишком многое. И тонкие губы поджаты после этих слов, а глаза светлее обычного. Электрический свет от лампы озаряет его лишь наполовину, но ощущения, что в свете софитов я. Сегодняшний предмет для разбора. И, не подумав, высказываю, немного визгливо, откровенно глупую вещь: — А это ты ещё откуда знаешь. — Марти ещё в первых днях твоего перехода воспользовался высокопоставленными друзьями и поднял твои документы. Умно придумала с домом, и может и хорошо, что твоего супруга напугало твоё хорошо скрытое покушение. Но твое сегодняшнее откровение не больше, чем паранойя, даже если бы ты действительно желала его смерти своими руками. Слишком легко с его языка слетает то, что и заставляло меня становиться, а точнее, быть хорошим психологом. Приносящее когда-то режущую боль, теперь лишь кольнуло тупой иглой, глубже сердца. В самую мою личность, которая на этом, блин, была построена. Не столько на событии, сколько на истинном испуге от невозможности принять свои мысли, чувства, желания. Как долго мы в одной лодке, Раст? На дне его глаз можно найти всех утопленников Луизианы, и он лично покажет каждого, назовёт имя и любимую вещь. И прочитает такой же точный анализ. — Ты не настолько хорошо меня знаешь. Трудно востановить выработанную стойкость, когда тебя бьют под дых. Особенно искренностью. Но лицо она держит, хоть и тонкие дорожки туши на щеках, и может гордость — причина тому, что холод разливается уже на лице Раста. — Почти год, но я отлично читаю людей. Опять эта строгость. Пауза для того, чтобы не показать горечь в голосе, но выходит слишком резко, иронично грустно. — У меня много пугающих вещей в голове. Тебе не стоит их знать. — Ягнят? — странноватая улыбка, даже зубы видны, у него что, резко хорошее настроение? Обычно он скуп на шутки, хотя разве можно ощутить изменения в его настроениях, когда понять его самого невозможно — в голосе у Раста дрожит внутреннее волнение или манипулятивное желание сделать больно так, как он считает нужным? Как сделал бы себе? Сколько раз видела на допросах эту редкую для жизни доверительную, чуть ли не ласковую интонацию, и то, как болезненно, как громогласно вскрывается его истинное намерение. И видимо часть моего допроса только что закончилась. Как злобно намерение вспыхивает. Как льётся в таком красивом, вкрадчивом голосе ядом, который хочется выплюнуть. Но почему это вспомнилось сейчас? Или этим резким радушием, даже улыбкой он пытается увести от подтверждения ее же слов под обличающей лампой? Наверное на лице Стефани как-то эта мысль проявилась, потому что на его лице опять обыденная мрачность, но в ней есть что-то личное. Во взгляде, движении губ, медленности, словно он втолковывает ребёнку, но зачем же тогда подходить так близко? Ломая всю гордость, уже мое самомнение, и возвращая уже знакомое рядом с ним ощущение ласкового, волнительного страха расправы, в самое ухо звучит: — Каждый здесь близок к этому. Где-то ощущение власти, где-то потребность в унижение, где-то в насилии, где-то в самом контроле, но все это кажется совершенно нормальным, верно? Пока мы держим свои же мысли в наших же головах. Всполохом боли — мертвецки холодные пальцы прижимают мою руку к столу, и не оторвать; надавливает так, что я ощущаю твёрдость собственной кости на поверхности стола, на который я все это время облокачивалась. Ощущаю собственный пульс, бьющийся о его пальцы, которые словно сильнее и сильнее сдавливают. Но это почему-то не пугает, скорее лишь заставляет закрыть глаза, поджимая от этой тупой, глупой, иррациональной мелкой боли губы, отвлекающей от его слов. К которым он точно не вернётся. И не упомянет. Я что-то нащупала, нащупала, возможно этого нет в самих словах, как обычно немного рисующихся, абстрактных, словно стремящихся оттолкнуть, но в самом тоне, резкости, чёткости суждений — Раст и читается. Словно все это уже было обдумано, давным-давно. И возможно, так он думал о себе. Боже, у него всегда были такие мёртвые глаза или только сейчас вижу пустоту в них? Все-таки это луизианский лимб, древнегреческая река Стикс, а Коул лишь перевозчик. В моем случае, переводчик. Вдох. У меня, у него. Мягко проходятся пальцы по онемевшей ладони, отрываясь. Приоткрываю глаза, судорожное дыхание, раздражающее, сквозь зубы, да говори же, Раст, говори, перестань смотреть так. И кажется, что он тоже увидел что-то новое во мне. Судя по его словно отрезвленному взгляду. — Повышение социального интеллекта, создание прекрасных условий для, пожалуй, обычно-опасных людей, засилье психологов и нарколептиков, готовых забить твою боль, обиду, а может, и что-то внутреннее, но ты чувствуешь: что-то не так. Ощущаешь в венах. Свое недоверие. К остальным и к себе. Ощущаешь подкожно, да? Раздражение накатывает волнами — он отпустил мою руку, онемение обожгло — либо это от его близости, теперь от исчезающей близости, от этого медленно отступления от меня, моего стола, от самой меня — мысли свои выдаю необдуманно в искрящемся взгляде, дрожании голоса и рук, и невиданной обиды, которая слетает давно вымученными словами, принятыми как факт. — Думаешь, мне всегда хотелось или хочется делать больно другим? Мучать? Я боялась этого. Я боялась этого и боролась с этим, и вот я здесь, цепляюсь за вечное сопоставление «бывает и хуже меня». Разграничение. В каждом долбанном деле! Почему я срываюсь на долбанный крик, уже ему в лицо? И почему он смотрит так… издевательски понимающе, уйди, уйди, я не могу читать тебя! И это странное, полностью безразличное, спокойное лицо, но с этим блеском, какими-то живым блеском, заинтересованным блеском, сквозь вечное напряжение красивого лица. Словно он разгадает узор на моих крыльях, пока я — редкая бабочка — подцеплена иголкой к бархату. С лупой разглядывает, пытаясь найти свое. — Думаешь, что если я, — вздох сквозь меня, сквозь зубы, — никогда не делал ничего девиантного, меня можно списывать со счетов? Здесь бы смешок и вспомнить мою выходку с домом, но я замечаю серьёзность происходящего. Его напряженные руки, лицо. Сдерживаемую эмоциональность, которую я сдержать не смогла. Я выгляжу жалкой, озлобленной и слабой. Содрогаюсь от каждого слова. И к его искренности я была не готова. — Ты долбанная спасательница, Стеф. Спасаешь всех от… — замялся, замер, и снова эта странная и живая улыбка. Себя? И я совершенно не готовая к такому ответу. Мой взгляд в пол. Его зеленовато-голубые глаза глядят словно дальше меня, но и куда-то вглубь, вглубь самого себя. Молчание ощутимо. Каждый сейчас ощутимо поежился, не желая отвечать на вопрос. — От своего сознания. Ты ощущаешь слишком много, чувствуешь привлекательность пугающего и сама винишься. Это дар, ты ощущаешь то, что не должна. Совершенно неправильное ощущаешь, но ты направила свое чутье, свои ощущения на помощь и борьбу с подобным. Твой интеллект тебя спас. А я умываю руки, Кларисса. Поднимает руки, разворачивается и уходит. Но долгий, долгий взгляд перед этим. Он явно что-то для себя решил. Понял. Я совершенно не понимаю, что он вычитал по моему лицу, чтобы сделать какой-то вывод. В голове пустота, вакуум, как всегда после сильного рыдания, но он лишь приговорил то, что не хотелось признавать. Но необходимо было. Я ухожу задумчивая, забываю покурить. Это странное ощущение, меня одолевают мысли, но я их не подпускаю близко, они словно витают вокруг, а временная привычная апатия становится чувственной, вязкой меланхолией, в которой утопаю вместе с отблеском луны среди темных туч. В его словах было столько борьбы за мою душу, желания успокоить, утешить, забивая переживания фактами, тяжёлыми фразами и торопливостью аргументов. И сейчас и сам его вид кажется успокаивающим, его голос и вся эта точность. Решённость. Зачитывание приговора. Оправдательного приговора. Но все же это успокаивает сейчас — а не в сам момент разговора. Что-то изменилось. И Стеф возвращается снова на место их первых разговоров, выкуренной сигареты и удара отрезвляющего. Возвращаться домой в ночи, опять слыша это странное «не топи себя». Так же можно и их разговор сегодняшний одной фразой объяснить. Мысли о своих нездоровых мыслях, которые делают её нездоровой — тягачи в трясину Луизианы. А может нужно не топить себя в его глазах? Случайно б его увидеть. Сейчас. Может лунное освещение придало бы его словам, лицу, голосу должное волчье обличье. Обсудили всех ягнят, что она так не хотела отдавать. И теперь сама хочет заглянуть в его пасть, пусть и слезы еще не остывшие отблескивают лунным сиянием.

***

Пожалуй, это следовало бы обдумать. Ощутить ещё раз кожей — этот ядовитый, холодный страх, сковавший её в момент знакомства — буквально видимый. Или он почувствовал его на грани инстинктов? Как на Аляске, в мазутной ночи, пытаясь предсказать движение мягкого светила светлячка, захватывая его руками. Зайца мягким колечком силка. И сейчас — очутился там, ощутилось, как сбилось даже дыхание — какого он задумался, потянулся, захотел помочь ей? Хотя, даже глаза её покрылись коркой. Долбанным испугом. Обычное дневное безразличие вымылось коротким, но бьющимся разговором, сигаретным теплом, и это — сильнее её. Эта ледяная глыба, заслонившая её. Это выше этой сероватой девочки, и потому руки тянутся, тянутся, тянутся, удержи меня, толи сломать, толи помочь. И удар мягок, выбивая обжигающий ее пальцы, но не колышащий вечный хлад глаз мелкий огонь, хоть сначала он тянулся просто к запястью — не к руке, не в дружеском, равном жесте. В какой-то глупой попытке, отцовской попытке взять под контроль, и потому оседают пальцы на ее коже, чувствуя косточку, вскользь оглаживая, заставляя отдать свое тепло, посылая тепло. Он не хочет гадать, сколько силы было в ударе на самом деле, а не в том, как он ощущался. Остатки бычка валятся мелкой искрой в дорожке перед крыльцом. И его тянет на какую-то быструю, философскую муть, сорвавшуюся с языка, не давая сформулировать глупое, ещё не осознанное — почему мне не плевать на твою боль. И, как оказалось, прошлое, будущее и твои современные мысли. Не топи себя. Глаза к нему — темнота, темнота, чернильное небо, никаких звёзд, лишь чуть поблескивающая за тучами луна, на Аляске небо синее, словно переливается чем-то неземным, потаенным, пугающим, ощутимым лишь тому, кто сейчас под ним. Заставляя зверей шевелиться, тебя — сторониться, и силки сейчас не на кроликов, а на преступников, с простым узлом из двух железных закрывающихся обручей. И кроликом кажется лишь эта странно оказавшаяся чья-то жертва, стоящая сейчас перед ним. Жертва, которая ради одного шанса на спасение сожгла собственный дом. И такое ощущение, что жаждущая новой опасности и проверки собственных сил. Хоть эта мысль может лишь то, что он хотел бы выдать за правду. Луна сейчас касается светом какого-то другого места, но никак ни участка на Сильвет-Лейн. Кролик уходит, даже не поблагодарив, полностью в своих мыслях. Что в «знакомство», что сейчас, после его исповедального ответа на ее вопросы. Силок поставлен. Но на кого именно? Ещё один затяг — и пальцы к венам. Перестань будоражить мне кровь, Стефани.