Под пальцами

Просто, как кровь.

Упиваться властью. Ощущать власть над собой. И даже наслаждаться? Кто же знал, что так может сочетаться Раст и бандаж.

Повторяется в голове Стефани, повторяется, сколько раз не выписывай задержавшуюся мысль в чертов дневник, словно тебе семнадцать и ты влюблена в первый раз. Стоит ли бояться себя? Учиться с собой жить нужно. И да, способ Раста подойдёт. Отбросить чувство вины, отбросить ответственность, отбросить владение собой самым безопасным способом, который таким не кажется. Физическим способом. Раст и бандаж. Раст и вопрос самоконтроля. Кажется он с этим справился. А я? Что ещё я могу от себя ожидать после попытки убить мужа? Прогнать бы хоть на время эту мысль. Задержавшуюся, оставшуюся и превратившуюся в реальность, которую она учится не бояться, хоть миру не чужда кровь. Желание крови. И бороться с такими же как она кажется выходом, раз — в какой-то степени она их понимает. Необходимое «их». Слово подчиняет мысли, и потому исполняя волю своего последнего врача Стеф вычерчивает немного кривоватые, трудно читаемые строчки, ощущая, что от осознания всего произошедшего руки дрожат. Но слова льются, сумбурно, но честно, и она переводит на все эти попытки взять себя в руки целую тетрадь. Одна из причин не спать. Стеф плохо спит, ужасающе опустошающе пытается выспаться в свои оставшиеся шесть часов перед новым рабочим днем. На деле — бессилие, потолок, закрытые до рези глаза и открытые до еще большей боли, вечный поток осмысленной, потом едва ли осмысленных мыслей, и если перестать следить за всем этим и стать лишь зрителем своего растерзанного сознания, то можно найти много пугающего и интересного в себе. Она не боиться засыпать, не боиться уснуть, но то как вечно растягиваются минуты, часы до будильника мучительно. И голова ее это понимает, словно сжатая обручем, спаянным прям на ее висках. Жаркий климат дополняется вечным желанием одновременно уйти с головой в холод, который может предоставить едва работающий холодильник, либо утонуть в собственном жаре ночью. Решение — холодный пот, но добиться его трудно. Например, когда сознание восходит на сцену усталого внимания Стефани резкими криками. Чужие голоса и знакомые, неожиданные и пугающие. Быстро и очень близко. Следить за изображениями, перетекающими из одного в другое чуть приятнее, краткие и вызывающие, все то, чего в ее жизни давно нет. Пара секунд. И снова ожидание сна. Отдыха. Пара секунд посреди заставляющей сжать зубы боли под самое утро. Пара секунд алого, пламенного, беснующегося огня перед глазами, который заставляет закричать, услышать себя со стороны. Ощутить все заново, охладеть от ужаса внутреннего, вынурнуть из краткого сна со спасительным будильником. Голова ноет, тяжелеет, тянет ее опять на кровать, но Стеф достаточно одного взгляда на смятую простынь, чтобы пережить гадкое чувство сна.

Стефания с греческого означает венец, сбрось его, как и тяжесть со своих плечей. Зачем ощущение вины, когда Спасителя терновый венец давно хранится в храме.

Не орошай кровью свой,

— голос Раста живёт с ней, в ней, и почти удовольствие приносит.

Плач корежит губы странной усмешкой, но Стеф привыкла, пытаясь перестать стараться заснуть, раз не получается. Иногда в мгновениях таких снов появляется Раст. Но больше его голос, его интонации и его речи, иногда слишком красочные. Сказал бы он так в жизни, а не лишь в ее голове? Признаться себе в темноте маленькой комнаты странную зависимость. Облик и голос Раста успокаивает в потоке поиска защиты от себя и своих рук. Дрожащих так же как прежде — но в этот раз от предвкушения, хоть себе признаться было трудно. Без дневника. Оцарапать себя слишком легко и почти бездумно, желая отвлечься. Отстирывать тонкие разводы на простыни если слишком увлечется. Маленькие секреты для поддержания рабочего настроя в череде ее не особо здоровой жизни. И словно не недавно произошло все это, в голове лишь всполохи мелких личных заметок, ощущений. Поток мыслей, наверное, впервые осознанный полностью. Получить ответ на все испытанное — стоит попробовать, хоть пара капель и останется на старой бумаге, а нужное — в сердце. *** Он тонкий сам по себе, худощавый, и верёвка скользит меж его пальцев особой мелодией, выверенные, аккуратные движения — нетрудный охотничий узел, но не снять без помощи — руки подставляю ему, не смотря в глаза, ощущая лишь насколько он выше, и, пожалуй, сильнее. Пытаясь цепляться за звуки, и наверное, это странно. Слышу свое дыхание и присутствие рядом личного шамана на которого глянуть боюсь. Выравниваю дыхание, пока веревка вокруг запястий сжимается, он переводит остатки узла на спину, заставляя выгнуться — равномерное, но короткое дыхание мое едва ли слышно, скорее видно по мягкому движению ребер. И такое же у него, и Раст даже в глаза не смотрит, но что-то единое чувствую. Выверенные движения важнее нас самих. Он обещал помочь — и выполнит это так как знает, как хочет и как помогает ему. Сам себе на уме, я словно часть ритуала, неведомого мне ритуала общения с потусторонним, и я лишь исполняю предписанное, ухожу от себя, своих мыслей, хоть я сейчас безумно напряжена. И надо бы расслабиться, а не то веревка будет резать — пытается, Раст, пытается прорваться сквозь мой привычный испуг, поток разбегающихся мыслей и его голос заставляет меня бессознательно улыбнуться. Он создаёт мягкий шум, которым обычно успокаивают ребёнка, и это ласковое «тшш» дребежит во мне, пробирается ко мне с неожиданной стороны, пока я даже ее осознаю это. С какой стороны мне открывается Раст. Напряжённо, блин, улыбнуться, пытаясь сквозь шум испуганного сознания услышать его, удержаться за уже прекрасно знакомый тембр, но если быть откровенной, то сейчас Раст звучит как сама Луизиана, его голос переходит на сип, хочется дать ему воды, и это пробуждает что-то незнакомое Новое в нем. Услышала. Низкий тон, мягкость и чуть ли не передача вибрации от близости. Но я чувствую желание помочь мне. В каждом из этих движений, тонких и точных, строгих и в которых, казалось бы, нет души, дребежит моё сердце, которому нужна забота и безопасность, даже в таком извращенном виде. В очередной раз видишь во мне себя? И это успокаивает. Отстраненный как сейчас, как всегда, как обычно. В трансе, в собственном мире, который передаётся мне — постепенно, с каждой правильно подвернутой, положенной конечностью, каждой костью и перетянутым перекрещиванием, и поэтапность помогает мне ощутить легкое, тонкое послабление перед самой собой. Но я занята им — замечаю особое. В движениях Раста выдаёт трепет. Особая мягкость. И продолжение лаского голоса, все еще лишь гудящего — передающего — погружающего все глубже и глубже в себя. Особое отношение. В том как прилегает красная верёвка на покрасневшей коже, когда руки вывернуты, согнуты и какое-то неестественно приятное оцепенение захватывает, стоит сложную систему, охватывающую каждый мускл тела, подцепить на крюк в потолке. Готово. Волнительное, немного испуганное, но удержимое силой разума и чёткого осознания беспокойство — сама согласилась. — Выдохни и отпусти, — шелест сухих верхушек древ под палящем солнцем, которые рассыхаются, образуя новое, давая место новому. Слова происходят из шума, первозданного шума, и мир вокруг и так размыт от долгого взгляда в одну точку, хоть теряющий контроль мозг пытается убежать в воображение, в метафоры, в перечисление всего вокруг, но я замираю, ноюще отзывается шея, которой я тянусь к нему, ко голосу, к теплу и держащая железный венец. Из этого не выпутаться, из своих собственных чувств не выпутаться, да и не хочется. Что-то накатывает горечью, нежностью, когда большими пальцами у основания шеи проводит, задерживаясь на вене. Считает, я чувствую по легкому шепоту, все еще не прекращающее детское баюкание, но теперь с замиранием, легким прерыванием на человеческое желание сосчитать. Понять. Он отвлёкся, а я мгновенно стараюсь выпорхнуть, но его рука — как единственное, что осталось от мира — на моем животе, мгновенно успокаивает, словно я не замечала её раньше. Пять точек — на кончиках его сильных пальцев — вот сколько нужно, чтобы быть в этом мире, держаться за него, и весь мой вес мгновенно перетекает к ним, а мой подбородок стремиться к потоку, пока глаза закрываю, словно боясь упасть, увидеть пропасть под его рукой. Казалось бы подтекст — они одеты, она сама пришла, она знала, что её ожидает, точнее предчувствовала, ведь Раст не скажет — кто вообще верит в подобные рабочие отношения? Ты поможешь мне. Звучит слишком жертвенно и для меня, и для тебя. Странно и истерично смешно. Как вообще было понять то, на что она согласилась, пожалуй, поспешно, готовая принять любое с его рук, губ? Слетевшее, случайное, как и все у них. Них. Любовная драма вонзает тонкую, отравленную иголку, заставляя раскрыть глаза, болезненно толкнуться резко воспротивившемися мышцами, с едким стоном и сцепленными зубами. — Стефани, — над макушкой, обхватывая двумя ладонями под косые мышцы, отрезвляя касанием, вязким движением по ее животу, давая насладиться контрастом мягкости ладони и веревки под рёбрами и чуть выше колен, но само имя, такое необходимое, чтобы выкарабкаться из вечно скрытого внутри чувства, как исполнение желания — назови меня, назови меня, назови меня ещё раз, назови меня — рвется, рвется с губ, все больше напрягая тело и направляя весь дух за ним, чувствуя его лицо близко, дыхание близко и собственное напряжение, несопостовимое с ранее ощутимым, кроме терпкости, запахом гари, криком человека внутри, ее задушенного смеха в горле, и Стефани кричит, хоть едва ли выходит из связок звук — лишь открытый рот, как он прижимается почти всем телом. Или мне только кажется. — Стефани, Стефани, Стефани — пальцы на моей шее, пульс бьется как бешенный, заставляет сосредоточиться на звучании крови в ушах, моего имени в ушах и закрыть глаза до рези, до искр, до боли, заглушая травмирующие воспоминания, которые казалось никогда больше не навредят. Не вернуться, потому что я умею прогонять их. Но видимо не из подсознания, пока имя, всегда такое чуждое, не оседает во мне вместе с ноющим чувством в вытянутой спине, шее и дыхание рядом не заменяет любые ритмы. Голос, подчиняющий все вокруг и меня в особенности. Больше, чем тьма, если это тьма собственная. Тьма понимающая и направляющая, приятная под глазами, забирающая в себя подобно воде. — Отпусти, — в самое ухо, чувствую пот, тяжесть мышц разлитую и власть надо мной от одной интонации, — не думай, не думай ни о чем — звучит заговором, пока поворачивает в нужном направлении мои лодыжки, чтобы давление перетекало чуть ниже, ведь я в невесомости, невесомости, и одна оставившаяся на лобковой кости рука — словно единая точка бытия, и каждое малейшее движение всего тела ощущается чуть ли не криком. Слышу лишь баюкание, успокаивание, и его голос подобен реке, воде, всему, что может потушить любой пожар и заглушить крики, тех, кто может сделать мне больно, а я им, и мне жаль, мне жаль себя и их, и даже мужа — которому прощения не должно быть, но тепло, тепло, тепло окутывает меня, несмотря на выступивший хладный пот. Темнота окутывает меня и позволяет перестать держать мышцы шеи, соскользнуть в ощущение полного отсутствия контроля, потери равновесия, и отзывается все тело криком. Криком одновременного страха и радости, который звучит в темноте эхом. В моей голове пусто и тихо, нет ощущения, нет звуков, кроме тихого низкого тона, нет холода и тепла, есть лишь теплое, темное, чёрное уютное небытие, почему-то радостное. Мягкое и принимающее. Осуждения нет, оно спало вместе с вечным, тяжелым венцом на моей голове. И странная смесь образов в голове — танцующий калейдоскоп из обрывков голосов, воспоминаний и грядущих событий проходят перед глазами, сквозь меня, стоит начать Расту намеренно медленно мое положение раскачивать, давая мне ощутить тело, которое я уже успела позабыть, оставить, положившись на его руки, все такое странное, странное, страшное и потустороннее, и до первозданного дикого восхищения необходимое, необычайно необходимое погружение в себя. Но это позже, в осознании, в анализе. А сейчас — Мне так отчётливо спокойно. *** Из мыслей о деле меня вырывает голос. — я не знаю, что тебя мучает. — Раст как обычно строг, говорит словно совершенно неважное и обыденное, когда они выходят с участка, встречая и прославляя ночь. Ночные животные. — и мучает постоянно. Я молчала, стараясь не реагировать. Не подавать вида, что слова упали мне в нутро, прижав к земле. Раст продолжает, заставляя все-таки вслушаться, хоть мне бы хотелось не понимать-поднимать это. Я все еще помню тот вечер на работе с моими слезами и его касание, мгновенно меня отрезвившее. Слишком сильно на меня влияешь, Раст, хоть я и не верю в то, что для тебя я лишь отзвук. Отзвук опасности, которой я не представляю, как ты думаешь. Я чувствую это и потому боюсь. Здесь не излечить простой отчиткой, вдавив меня в дерево рабочего стола. Я только ещё хуже спать стала. Надрывать старые раны и пытаться разобраться в них слишком трудно, чтобы сочетать это с работой. Позволь мне лишь работать. Не копайся во мне, это моя работа. Сказать Расту в лицо такое почему-то трудно, жарко, душно. Я начинаю молчать в совершенно Растовской манере, кривя губы, надеясь, что он не видит. Луна светит на меня, но оборачиваюсь, оглядывая Раста, лунный свет вокруг которого почти образует нимб. Смешок слетает с губ и я облизываюсь, наверное, желая закурить, замерев на месте, прикованная к полуосвещенной, длинной фигуре. Он же серьёзен, как и всегда, особенно в последнее время. Ощущала, что просматривается ко мне, и может поэтому и стала строже к себе и поведению рядом с ним, не позволяя высказывать свое тягу — свое уважение, но сейчас я — загнанное животное. Рядом с ним. Практически надо мной — взгляд острый, с верха до низа чётко видя все мое показное недружелюбие в доспехах из строгого платья, и совершенно хищно принюхивается, откидывая последнее терпение, ступает ближе, резко, поводя носом, чувствуя как близко жертва, а мои пальцы глуповато проводят по кромке сигарет в пачке, пока я любуюсь бликами луны на его волосах. Любуюсь тем, как блестят глаза совершенно нечеловеческие и я дрожу, неясно от чего, но дрожу. Поймай меня на лжи и притворной строгости, моя улыбка появляется сама по себе. — ты пропадаешь в апатии и периодически, натыкаясь на что-то напоминающее тебя саму, коротко улыбаешься, и снова становишься тихая и испуганная. Голос становится ниже и тише, хоть и все громче для меня, потому что неожиданно забившееся сердце выдаёт, выдаёт все мои мысли, как бы не отрицала, выписывала кривым почерком, и выцарапывала на собственных венах. — испуганная? — почти ему в шею, потянувшись за ним, чувствуя как он нависает надо мной и луна скользит га моё лицо из-под его плеча. — я могу с этим помочь. Последнее слово совсем близко и от него пахнет гарью, гарью моего сожженного дома, вперемешку с моим собственным запахом, и возбуждение — последнее, что мне нужно, неожиданное и нервирующее. Но вместе с тем, помогающее отдалиться от ситуации, насладиться просто тем, что за неё переживают. Последнее явно было сказано зря. Вдыхает, а я пытаюсь достать сигарету, чтобы он не узнал этого мной ощутимого, слишком искреннего признания. Пожалуй, по моим глаза и так все ясно. И по щекам, хоть и темно. Как он хватает за руку в уже знакомом жесте. Мягкая улыбка раскрывает губы, хоть я дрожу, следы сгоревшего прошлого в воздухе — самый ярчайший из всех предупреждающих знаков. И как я ее вырываю, оцарапав его запястье, несильно, случайно, но это так глубоко во мне отозвалось, что я замерла от внутреннего, глупого стыда. Раст смотрит на меня, с выражением изучающим, препарирующим и даже немного жалобным. Я поднимаю голову, пытаюсь удержать венец своего имени, пока тонкие черты, высокие скулы и приоткрытые губы Раста отпечатываются в моей голове, давая ответ на вопрос: Мучает. Лицо твоё красивое мучает, Раст, Луна мне свидетель. Прикоснись ко мне, но я не отвечаю за себя, за кого-либо, за то, с чем я не справляюсь и за то, с чем могу справиться. Произношу быстро и горько сквозь едкий смешок, чуть истерично. — ты чем-то напоминает мне мужа, и это не комплимент. И в конце перехожу на шепот. Я достаю сигарету с хорошо так порванным фильтром, у меня чешутся руки, и откровенно холодеют пальцы от давно забытого чувства. Стефани пустит кровь дома, пока лишь царапает руку, видя уходящего впереди неё Раста. Луна смягчает углы и удлиняет тени, смягчает лица, но в этот вечер, Раст не эгоистично уходит, получив чёткий отказ. Он оборачивается, пытаясь поймать её взгляд. Стефф сплевывает, говорит 'к черту' и подбегает к нему, наплевав на всю выстроенную оборону. Подбегает, хватая его за плечо, откровенно притягивая к себе какой-то потусторонней силой. — если пообщаешь, что я перестану резаться, высвобождая боль и свои чувства. И плакать из-за того, что я чуть не убила человека. Стефани ощущает как сильно, непрекращающе плачет и слезы стекают по горлу, щекам, и по плечу Раста, прижимающего её так близко, что она слышит его пульс под своими пальцами. За свободу от личного осуждение нужно платить и всхлипы, непрокращающиеся, спрятанное лицо в горло самого важного мужчины в ее настоящем, губы не его кадыке, и резкий уход в тепло его рук, сонливое состояние, и заигравшее на перефирии — он поглаживает меня по голове, словно я его дочь. Прижимает, словно защищает. И баюкает, читает свои заговоры, желая спасти от нее самой, но не себя, нет. Мои губы смыкаются в уголке его шеи, а разум уходит в марево сна, превращая судорожное дыхание в мирное, ласковое, щемящее сердца, хоть Раст и проверяет ее пульс, словно боясь, что в его руках труп окажется. Аккуратно иследуя места порезов, проходясь мимо следов вереврк, Раст признает странную, незнакомую ранее истину — влюблённая в него Стефф, влюблена не только то, как он выглядит, как звучит и как хорош в деле раскрытия преступлений. Стефани чувствует его тягу к смерти. И тяготеет к ней. Одинаковые. Но времени у неё больше, куда больше, чем у него. Здесь бы бросить и уехать, включив в голове глупое благородство, но красный, манипулятивный, и видимо нужный ей, след красуется на внутренней стороне бёдер, где замирает его рука. Ягненок это ты, Стефф. Впервые Расту хочется спасти кого-то, кто спасения явно не заслуживает, но нуждается в нем. Осуждающе из угла комнаты на него смотрит «let love in», а тихо включённой кабельное показывает старый фильм Коэнов «Просто кровь». Стефф смотрит на него сквозь глаза френсис макдорманд. *** Подобное проворачивают раз в несколько месяцев Несколько мясяцев бесцельных подчеркнуто строгих разговоров, хотелось бы коротких, но чаще длинных — она подходит, и словно ребёнок просит обсудить с ней что-либо, ведь, если быть честной, ей это нужно, но Стефани доходит лишь одно, она слишком эмоционально открыта во времена их «сессий». Хватит открывать ему душу, разгадать слишком трудно, осознать возможность опасности от него тем более. А от себя для него? Но Стеффани скучает по чувству полного спокойствия, контроля в его руках. Она впервые со времен сожженого дома спит спокойно, ощущая и слыша словно на подкорке его тихое «тшш» и ладонь на животе. Исцеляюще детское чувство. Психология сложная, сам Раст сложный, а сложные профайлерские задачи становятся чуть легче, когда лёгкая, словно случайная улыбка касается тонких губ. И его и ее. Стоит лишь заговорить о деле, хотя, признаться, они могут улыбаются друг другу и без рабочей причины. Подмечать приятно, так же как и думать о том, какой улыбкой он одарил бы ее, если бы она хоть один раз попросила бы его сместить руку пониже. И снять с неё спортивные легинсы. Или хотя бы высвободить грудь. Только Раст улыбается каждый раз по разному, и трактовка их каждый раз разная, разрешать себе разбирать Раста, то в чем она не может себе отказать, никогда не сможет. Довольно самовлюбленная улыбка, пожалуй. Влюблённая в дело, в то, как он понимает людей. И одновременно пугающая- ведь она знает, какого он мнения о людях. Он вряд ли улыбался, если бы она действительно разделась бы полностью за их сессии. Он был бы строг. Я бы ощутила взгляд. И ту хищность, что словно просыпается в нем ночью. Или это действие Луизианы? Превращать мир в нечто большее, чем обычная человеческая жизнь. Его обычная улыбка словно приглашающая на бой. Словно невидимый упрек. Но ощущается, что они меняются с каждым разговором, когда сквозь его убеждения с каждым разом раскрывается он сам. Какими бы депрессивными они не были. Но при этом, словно оберегает ее от дел связанных с поджогами, перебрасывая их на других агентов. Да и серийников среди них мало, чтобы понадобился профайлер. Это даже странно, в нем есть мистическое, таинственное, скользящее в движениях, равномерных и строгих, и даже в словах выверенных, даже красочных. Редких, больше похожих на предзнаменования. Наверное у неё в глазах искрится это дурацкое желание анализировать. И может он это видит? Не гонит же. Даже наоборот, словно ждёт. Она честно пыталась перестать с ним общаться. — Но я знаю как помочь. Справиться с тем, что ты называешь мыслями. С самим собой. Уже тогда она одними губами прошептала ответ. Что это говорит обо мне? Размывались представления о виде внешнем, в том насколько извращено должно быть все это, названное таким странным словом, но потом какое-то ласковое движение вдоль выгнутой спины, щелчок, его рука на ребрах, чуть приподнимая узел у запястьев, а потом — падение. Внутренний слом, резкая потеря контроля, падение, такое же неизбежное, иррациональное в истинное подобие невесомости, в пугающую, но мягкую мглу расслабленного, опустошенного сознания. Лишенного прошлого и будущего. Как же это необходимо, при этом находясь в его руках, которые она может вспомнить даже по нажатию, осколку воспоминания. Настоящее очищение, пустота в голове, разрезавшая изнутри — до боли широко — широко глаза раскрытые, практически не видя перед собой. Что это было? Я чувствовала такое раньше. Выцветшие голубые джинсы, привычная белая майка, да взгляд — вычурный, Надломленный, горько смеющийся, хоть губы напряжены. Он не изменился, все его существо ещё мрачное, но словно посветлевшее, расслабленное. Осознание приходит быстро, обычно глаза его мёртвые, а тут же горят. Чем-то необъяснимым, мне непонятным, но где-то глубоко ощущаемым. Что это вообще было? И ощущение, что знает уже улыбку эту, ещё в тот самый переубеждающий разговор, и вся сумбурность ее ощущений, мыслей, происходящего, отношения к нему — бурный поток сознания, упрощения и признания самой себе. Раст — часть ее жизни. Не красивейшее создание, напоминающее все пугающее в ночи, потустороннее и необходимое. А живой человек, который ощущает ее. И ее проблемы. И точно знает, как из решить. И, который не заставляет её хотеть убить себя от ощущения загнанности в угол. Или вины. Или желания его смерти. А это, не скрыть, вызывает какое-то боголепие. Желание подражать, а не раздражаться. Желание быть рядом, даже, если она не настолько важна для него. Пожалуй, стоило догадаться, что ему подходит игра со властью. В конце концов он коп. И игра ли это, вообще? Есть что-то выше, мучительнее и глубже секса, действующее на другом уровне, угрожающее непонятностью. Слышала о подобном — но чтоб в жизни? Пустить кого-то в подсознание, так нагло и просто вторгаться с тактильностью — выворачивающей жилы, нервы, чувства — кто бы подумать мог? Раст расслаблен, ведёт себя как обычно, но через месяц подобных встреч как-то приходит поздно в участок и взгляд волчий, совсем не такой как обычно, при том, что я знаю, какой он, когда действительно все хуже, чем что либо на земле. Ощущаю. Ощущается. Во всем. Сорвался? Что-то вырвалось? То, что обратно в клетку не засадить? Они с Марти дерутся, Стеф отходит, переживание почему-то горько колется, и не выдержав — становится между ними, резко вцепляясь в плечи Раста, разглядев что-то страшное. Вину? То, что в глазах его после неудачных расследований видно. Закипающее желание принимать удары? Холодное равнодушие, помноженное на иррациональную ярость. Но Марти бросается на него. Раст блокирует. Бьет не в полную силу. Специально не в полную силу. Но взгляд — этот взгляд- потерянный, говорящий о чем-то страшном, что вытерпеть невозможно. Поэтому не выдержала, вступилась, хотя скорее вцепилась за плечи, оттягивая, не давая сделать то, что в глазах читается. Марти сплевывает, оглядывая мертвецки бледного Раста, с глазами хищными и виноватыми, и Стеф напуганную, почему-то вцепившуюся в его плечи, такую мучительно нежную, что явно. Явно. Явно видно — здесь что-то нечисто. Что-то, что зовется переживанием. Что-то влюблённое в ее глазах, помноженное на желание спасти, уберечь и просто навсего разобраться. Веревка рваться должна бы, но тонкость ее — обманчива, оказывается главным, самым важным ориентиром, поддержкой в жизни — и ослабеть в ее объятьях, ослабеть перед ним, отпустить себя — легко. Не осознавая, что эта веревка не столько связывает, сколько привязывает. И сейчас, держать его, вцепившись, не отпуская, не давая наделать глупостей, чтобы не произошло, осознает — привязалась. Привязалась к нему, даже больше, чем позволяла себе думать. Мягко, едва слышно баюкает его, своим личным «тшш», пока он все еще не может перевести дух. Она не знает, что произошло между ними. Раст знает, и не знает как к этому относится. Взгляды вокруг цепляются за двух странных и ненавидимых людей отдела, сомкнутых в объятьях. Раст тяжело дышит, утыкаясь в шею действительно важной для него женщины, пытаясь осознать прошедший вечер накануне, и то, что в первую очередь, это было предательством Стеффани, и, как выяснилось, себя. Пока открывать перед ней свою звериную часть, пока она снова не взяла верх. Иногда он скучает по тому времени, когда связывали его.